Отрывок из книги об одной из первых трансгендерных женщин — «Девушка из Дании»

Жена поняла раньше него.

— Сделаешь небольшое одолжение? — крикнула Грета из спальни в тот, первый, день. — Поможешь мне кое в чем?

— Конечно, — ответил Эйнар, не отрывая глаз от холста. — Для тебя что угодно.

День был прохладный, с Балтики дул свежий ветер. Супруги находились у себя в квартире во Вдовьем доме. Эйнар, невысокий мужчина тридцати четырех лет, по памяти писал зимний пролив Каттегат: темные безжалостные воды в гребнях белой пены, ставшие могилой сотням рыбаков, что возвращались в Копенгаген со своим просоленным уловом. Сосед снизу, моряк с вытянутой, как яйцо, головой, вечно осыпал бранью жену. Выписывая серый завиток каждой волны, Эйнар представлял, как моряк тонет: рука обреченно вскинута над водой, голос, пропитанный картофельной водкой, продолжает обзывать благоверную портовой шлюхой. Это помогало Эйнару правильно смешивать краски: серый должен быть достаточно густым, чтобы поглотить такого человека, чтобы волна мощным, хлестким ударом оборвала хриплый рев утопающего.

— Буду через минуту, — сообщила Грета — младше мужа, хорошенькая, с широким гладким лицом, — и тогда начнем.

В этом они тоже отличались: Эйнар изображал сушу и море — миниатюрные прямоугольники, залитые косыми июньскими лучами или окутанные тусклым светом январского дня, — а его жена писала портреты — большие, часто в полный рост, — известных людей, красногубых, с блеском в волосах. Среди них был герр Исаак Глюкштадт — банкир, известный финансовыми вложениями в Свободный порт Копенгаген, — королевский меховщик Кристиан Дальгаард, Ивар Кнудсен из судостроительной компании «Бурмейстер и Вайн». Сегодня Грета ждала Анну Фонсмарк, меццо-сопрано Королевской датской оперы. Управляющие крупных фирм и промышленные магнаты заказывали Грете портреты, которые после висели в кабинетах над картотечными шкафами или вдоль стен в коридорах, где полы выщерблены колесами ручных тележек.

Грета появилась в дверном проеме. Волосы у нее были зачесаны назад.

— Ты точно не против прерваться и помочь мне? Я бы не отвлекала тебя, но дело важное. Анна опять не придет. Наденешь ее чулки? — попросила Грета мужа. — И туфли, ладно?

Апрельское солнце за спиной Греты просачивалось сквозь легкий шелк чулок, перекинутых через локоть. Из окна Эйнару была видна Круглая башня, похожая на огромную кирпичную трубу, а над ней — самолет немецкой компании «Ллойд-Аэро», который медленно плыл по небу, возвращаясь из ежедневного рейса в Берлин.

— Грета, ты о чем? — Капля масляной краски, сорвавшись с кисти, капнула Эйнару на ботинок. Эдвард IV залаял, крутя белой головой и переводя взгляд с хозяина на хозяйку.

— Анна снова отменила сеанс, — сообщила Грета. — У нее дополнительная репетиция «Кармен», а мне нужна пара ног, чтобы закончить ее портрет, иначе я никогда его не допишу. Я подумала, твои ноги сгодятся.

Она шагнула к Эйнару. В другой руке она держала туфли горчично-желтого цвета с оловянными пряжками. На ней был рабочий халат на пуговицах с накладными карманами, куда она прятала то, что Эйнару видеть не полагалось.

— Я не могу надеть туфли Анны, — возразил Эйнар, хотя, глядя на них, подумал, что в действительности они придутся ему как раз впору. Ступни у него были маленькие, с изящным сводом и мягкой округлой пяткой. На узких пальцах темнели редкие тонкие волоски. Эйнар мысленно представил, как собранная в гармошку ткань раскатывается на его бледной лодыжке, скользит вверх по аккуратно очерченной голени. Как щелкает клипса, с помощью которой чулок крепится к поясу. Он даже закрыл глаза.

Туфли походили на те, что они на прошлой неделе видели в витрине универмага «Фоннесбек» на манекене, одетом в платье полуночно-синего цвета. Эйнар и Грета остановились перед витриной полюбоваться гирляндой из желтых нарциссов, и Грета сказала: «Красиво, правда?» Когда он не ответил — в стекле отразилось лицо с широко распахнутыми глазами, — Грете пришлось его увести. Она потянула мужа дальше, мимо табачной лавки, и на всякий случай спросила: «Эйнар, с тобой все в порядке?»

Гостиная в их квартире выполняла роль студии. Сводчатый потолок, укрепленный узкими балками, напоминал перевернутую рыбачью плоскодонку. От морского тумана рамы мансардных окон покоробились, пол едва заметно кренился в сторону запада. Во второй половине дня, когда в стены Вдовьего дома било солнце, от них веяло рыбой. Зимой крыша протекала, на крашеных стенах пузырились капли мелкого холодного дождя. Эйнар и Грета ставили мольберты под сдвоенными слуховыми окнами, тут же, в ящиках, держали масляные краски — их заказывали в Мюнхене у герра Салатхоффа — и стойки с чистыми холстами. Когда супруги не занимались живописью, то накрывали все это зеленым брезентом, который моряк с нижнего этажа выбросил на лестничную площадку.

— Зачем мне надевать ее туфли? — спросил Эйнар.

Он сидел на стуле с веревочным сиденьем, который обнаружил в сарае на ферме у бабушки. Эдвард IV прыгнул ему на колени; от воплей соседа, доносившихся снизу, пес

дрожал.

— Для портрета Анны, — пояснила Грета и прибавила: — Если бы ты меня попросил, я бы тебе не отказала. 

На кончике подбородка у нее был неглубокий шрам от ветрянки, один-единственный, и в эту минуту Грета его слегка потирала: Эйнар знал, что она трогает шрам, когда волнуется.

Она опустилась на колени и стала расшнуровывать ботинки мужа. Волосы у Греты были длинные и золотистые, более характерного «датского» оттенка, чем у него. Всякий раз, собираясь приступить к новому делу, она заправляла их за уши. Сейчас, пока она развязывала узел на шнурках, волосы падали ей на лицо. От Греты пахло маслом апельсина, которое раз в год присылала ее мать. Масло было разлито в коричневые бутылочки, уложенные в шкатулку с ярлыком «Натуральный экстракт из Пасадены». Мать думала, что Грета добавляет его в выпечку, а та наносила за уши вместо духов.

Грета взяла тазик и принялась мыть ступни Эйнара. Она действовала осторожно, но ловко, проворно водя губкой между пальцами. Эйнар засучил штанины повыше. Внезапно ему пришло в голову, что у него стройные икры. Он изящно вытянул носок, и Эдвард IV слизнул воду с его мизинца — того, что от рождения был приплюснутым и без ногтя.

— Только сохраним это в тайне, ладно, Грета? — шепнул Эйнар. — Ты ведь никому не расскажешь? — Им владела смесь страха и возбуждения, а сжавшееся, как детский кулачок, сердце трепыхалось где-то в горле.

— Да кому мне рассказывать?

— Анне.

— Анне необязательно об этом знать, — успокоила Грета.

В любом случае, подумал Эйнар, Анна — оперная певица, она привыкла видеть мужчин, переодетых в женское платье. И женщин — в мужское. «Брючные роли» — фокус, старый как мир. На оперной сцене он вообще ничего не означает. То есть ничего, кроме путаницы, которая непременно разрешится в последнем акте.

— Никто не узнает, — пообещала Грета, и Эйнар, которому казалось, будто на него направлен белый луч прожектора, понемногу расслабился и продолжил раскатывать чулок на икре.

— Ты надеваешь его задом наперед, — сказала Грета, поправляя шов. — Не тяни слишком сильно.

Второй чулок порвался.

— Есть другие? — спросил Эйнар.

Лицо Греты застыло, словно ей вдруг что-то стало понятно, а потом она подошла к шкафу из мореного ясеня. Шкаф был с антресолью, овальным зеркалом в дверце и тремя ящиками с ручками в форме латунных колец; верхний ящик Грета запирала на маленький ключик.

— Эти прочнее, — сказала она, подавая мужу вторую пару.

Аккуратно сложенные конвертиком, чулки показались Эйнару клочком плоти — кусочком кожи Греты, загорелой после летнего отдыха в Ментоне.

— Осторожнее, пожалуйста, — попросила она. — Завтра я собираюсь их надеть.

Пробор в волосах Греты открывал полоску серебристо-белой кожи, и Эйнар задался вопросом, какие мысли скрываются в этой головке. Взгляд исподлобья, губы сжаты — Грета о чем-то напряженно думала. Спросить Эйнар не мог: он чувствовал, будто связан, будто рот ему заткнули старой тряпкой для оттирания краски, — и молча мучился незнанием, к которому примешивалась толика обиды. Негодование уже понемногу проступало на лице Эйнара, бледном и гладком, точь-в-точь как кожица белого персика. «Ну разве не красавчик!» — восхитилась Грета несколько лет назад, когда они впервые остались наедине.

Должно быть, она заметила, что ему не по себе, и потому взяла его лицо в ладони со словами:

— Это совершенно ничего не значит. — И после паузы добавила: — Сколько можно переживать, что подумают другие?

Эйнар обожал, когда Грета произносила такие фразы, — ему нравилось, как она потрясает руками в воздухе и выдает свое личное мнение за истину, в которую верует все человечество. Он считал это самой американской чертой ее характера наряду с любовью к серебряным украшениям.

— Хорошо, что у тебя на ногах не много волос, — сказала Грета, словно впервые это заметила. Она смешивала масляные краски в маленьких керамических плошках фирмы «Кнабструп».

Грета уже закончила писать верхнюю половину тела Анны, которое за годы поедания лососины со сливочным маслом подзаплыло жирком. Эйнар оценил мастерство, с каким Грета изобразила руки Анны, сжимавшие букет лилейников: тщательно прорисованные пальцы, морщинки кожи на костяшках, ногти — ровные, матовые. Лилейники были лунно-белыми, в пятнышках рыжей пыльцы. В работе Грета была непоследовательна, однако Эйнар никогда ее в этом не упрекал. Наоборот, постоянно хвалил, возможно, даже чересчур. При этом он всячески помогал жене и пытался обучать ее техникам, которыми, как он полагал, она не владела, в особенности приемам передачи света и перспективы. Эйнар не сомневался: если Грета найдет свою тему, из нее выйдет прекрасная художница. Тучу над Вдовьим домом отнесло в сторону, и незаконченный портрет Анны озарили лучи солнца.