– Но зачем? – спросил Бовуар, пытаясь сосредоточиться.
Ему казалось, что это сродни расследованию деятельности зайчиков и котят.
– Затем, что их основатель – Гильберт Семпрингхемский.
– Их собирались расследовать за непроходимую скуку? – спросил Бовуар.
Брат Себастьян захохотал, но сразу оборвал себя:
– Нет. За непроходимую преданность. Таков был один из парадоксов инквизиции: крайние преданность и благочестие оказываются под подозрением.
– Почему? – спросил Бовуар.
– Потому что их невозможно контролировать. Люди, которые беззаветно верят в Бога и преданы своему настоятелю и его приказам, не склонятся перед волей инквизиции или инквизиторов. Они слишком сильны.
– Значит, если Гильберт защищал своего архиепископа, он казался подозрительным? – спросил Гамаш, пытаясь следовать лабиринтами церковной логики. – Но Гильберт жил за шестьсот лет до инквизиции. И он защищал церковь от светских властей. Я бы скорее понял, если бы церковь объявила его героем, а не подозреваемым. Пусть и несколько столетий спустя.
– Шестьсот лет – ничто для организации, построенной на событиях тысячелетней давности, – сказал Себастьян. – И любой, кто возражает, становится объектом преследования. Вы должны это знать, старший инспектор.
Гамаш смерил его проницательным взглядом, но лицо монаха оставалось бесстрастным. Никакого скрытого смысла его слова не несли. Как и предостережения.
– Если бы гильбертинцы не исчезли, они бы повторили путь катаров, – продолжил доминиканец.
– А это еще кто такие? – спросил Бовуар.
Но ему хватило одного взгляда на лицо шефа, чтобы понять: вряд ли речь идет о средиземноморском клубе.
– Их сожгли заживо, – сказал брат Себастьян.
– Всех? – спросил Бовуар, чье лицо казалось серым в сумеречном свете.
Монах кивнул:
– Всех: мужчин, женщин и детей.
– За что?
– Церковь обвинила их в свободомыслии, в слишком большой независимости. А они становились все влиятельнее. Катаров называли «добрыми людьми». А добрые люди всегда представляют угрозу для недобрых.
– И церковь их убила?
– Но сначала попыталась наставить на путь истинный, – сказал брат Себастьян.
– Разве святой Доминик, основатель вашего ордена, не говорил, что катары не являются истинными католиками? – спросил Гамаш.
Себастьян кивнул:
– Но приказ уничтожить их пришел несколько столетий спустя. – Монах немного помолчал, а когда заговорил вновь, голос его зазвучал тихо, но отчетливо: – Многих сначала искалечили и отправили назад, чтобы напугать остальных, но тем самым лишь укрепили твердость катаров. Их вожди сдались, чтобы умиротворить церковь, но их расчет не оправдался. Убили всех. Даже людей, случайно очутившихся в том краю. Невинных. Когда один из солдат спросил, как отличать их от катаров, ему сказали, чтобы он убивал всех подряд, а там Господь разберется.
Посмотреть на брата Себастьяна, так он будто видел те события своими глазами. Присутствовал. И Гамаш задумался: а по какую сторону монастырских стен находился бы молодой доминиканец из Конгрегации доктрины веры?
– И то же самое инквизиция сделала бы с гильбертинцами? – спросил Бовуар.
Он больше не выглядел ошеломленным. Монах вернул Бовуара из его воспоминаний к реальности.
– Трудно сказать, – ответил Себастьян, хотя его слова казались скорее благим пожеланием, чем реальностью. – Но отец Клеман поступил мудро, что уехал. И мудро, что спрятался.
Луиза Пенни "Эта прекрасная тайна"
