Неумёхи.
Жила-была летучая мышь, которая не умела спать вниз головой. Ну, мигрень у неё начиналась. Приспособилась эта летучая мышь спать лёжа. Выберет себе скальный уступ поширше, развалится этак вальяжно, потягушечки сделает и дрыхнет почём зря. Так вы что, думаете, её в племени чморили и белой вороной обзывали? Ха! Она-то лучше всех устроилась!
Объясняю.
Вот висит, значит, вниз головой пара тысяч летучих мышей и сопит в четыре тысячи дырочек. За ночь умаялись. Солнышко к закату клонится, вот-вот скроется. Ну, время скоро мышам просыпаться. И вот тут дневальный, падла, со всей дури орёт:
- Рота, по-о-дъём!!!
А вы прикиньте, ежели вас воплем резким разбудить, чего будет? То-то и оно. Все летучие мыши от вопля дёргаются, да коготочки-то и разжимают.
И головой об пол - ШАРАХ!!!!!
Лежат на полу каменном две тысячи летучих мышей и матерятся в голос, тыковки свои потирают.
И так каждый вечер.
А по другому заснуть не могут.
Традиция, однако.
А наша мышь, которая на боку, на уступчике скальном спит, смотрит на них и посмеивается.
Лучше всех устроилась!
* * *
Жила-была белка, которая не жила в дупле. Не потому что не хотела, а потому что не помещалась. Что характерно, по началу была белка как белка. Орешки там всякие ела, в парке попрошайничала, по деревьям скакала, все как у людей. Ну у белок, то есть.
И все бы ничего, только построили в парке фитнес-центр с качалкой. Поначалу белка его стороной обходила, робела, мало ли. А потом осмелела, начала к помойке наведываться, нештяки тырить. Глядит, орешки разноцветные в блестящих облаточках лежат, постукивают внутри так заманчиво. Белка с голодухи и хватанула пару облаточек, на ужин.
Съела, значит, соком березовым запила, и невкусно вроде, а ничего так, питательно. И спать завалилась, хвостиком накрылась и захрапела. А наутро просыпается - глядь, над головой небо синее, а сама она лежит на стволе дерева, лапы свесила, а крона внизу валяется. Почесала белка репу, да чуть остатки дерева не сломала, насилу слезла.
У собак в парке истерика была, глядят, идет белка размером с медведя, хвостом помахивает так, что урны валятся.
С тех пор белка по привычке в дупла мордой тычется, да все без толку. Хорошо еще, если дерево не падает, а то были прецеденты. Только и спасает, что теперь от одного пинка все шишки с деревьев на землю осыпаются, а то бы помер зверек с голодухи.
А качалку в парке закрыли, спортсмены хоть люди сильные, а все равно робеют, когда такая фигня под окнами бродит.
* * *
Жил-был страус, который не умел бегать. Или не хотел. Чёрт его знает. И ходил он по саванне этак небрежно, вразвалочку, чисто моряк в отпуске. А на фига страусу бегать?
От хищников, говорите, спасаться? Ну-ну.
Был там один лев. Ну, бежит себе по саванне, голодный как кошка помойная. Глядь, страус хиляет вперевалочку. Эге, - говорит себе лев, - тут-то я его и ам.
Щаз-з-з…
Раззявливает лев хайло, грозно рычит и прыгает на страуса. А тот и не думает убегать. Стоит, нагло смотрит. Напружинился. Ногой с разворота в челюсть льву как захерачит, короче.
Удар у страуса сами знаете, какой.
Лев в нокауте, челюсть сломана. И кого он напугать хотел?
Посмотрел на него страус, в глаз ему плюнул, да и дальше пошёл.
Небрежно так, не торопясь, вперевалочку.
Ну, чисто моряк в отпуске.
Кого страусу в саванне бояться?
* * *
Жил-был утконос, который не носил утку. Так прямо под пальмой и гадил. Очень некультурный был зверь. Общественность его, конечно, за это порицала, однако некоторые молодые утконосы поддались влиянию и тоже перестали с собой утки носить. Так в Австралии зародилось панк-движение.
* * *
Жила-была рыба, которая не умела плавать. Ну и утонула, что характерно...
* * *
...жил-был песатель, который не умел песать.
честно говоря, их было до фига.
но поскольку четателей, которые не умели четать, было ишо больше, все, в общем-то, были довольны.
даже Менистр Прачечного Хозяйства, который заведовал в этой стране культуркой.
недовольны были только четатели, которые четать умели - но они все как один отбывали различные трудовые повинности в Нестольотдаленныхместах(чем был доволен Менистр Опчественного Щастья), поэтому на глаза никому не лезли и общей благости не смущали.
* * *
Жил-был комар, который не умел кровь пить. Или не хотел. Выделывался, короче.
- Я, - грит, - натура тонкая, чувствительная. Вегетарьянец я. И гемоглобин животворящий в натуральном виде потреблять ну никак не могу. У меня в нутрях от того реприманд неожиданный произойти могет. Я, - грит, - цветочного нектарчику бы испил лучше...
А нектарчику-то ему испить слабо. Харя не приспособлена в цветочек тыкаться.
Так он чего, гад, удумал. Выследит какую бабочку, подождёт, пока та нектаром по уши напузырится, и сзади на неё прыг! Клыки свои кривые в шею ей вонзит, сосёт нектар из бабочки, аж похрюкивает.
И ведь хрен стряхнёшь. Чисто клоп.
Некоторые бабочки через это ажно помирали.
Чем дело кончилось, спрашиваете? Собрались как-то бабочки толпой, комара ногами запинали, да кол осиновый в грудь ему вколотили. Пока от осины нужную щепку отгрызли, умаялись, понятно. Бабочка - она вам не бобёр.
Но ежели для дела надо...
Пришибли комарюгу-упыря, короче.
* * *
Жил-был беззубый бобёр.
Многие думали, что он об корягу зубы пообломал. Мол, дом строил, глядит, коряга нарядная лежит, как раз на стропила, куснул, а она не корягой оказалась, а бракованным шлакоблоком с Вернетютинского шлакоблочного завода.
Однако, были и другие мнения. Сова, например, как птица начитанная, считала, что у бобра острая форма кариеса и застарелый парадонтоз.
Белка видела, как бобер с ондатрой зубами мерялся, потому подозревала, что та его от зависти гнилыми ранетками накормила, а когда он заснул, напильником зубы то и подточила.
Медведь, когда его про бобра спрашивали, стыдливо глаза прятал. Он же, если его зимой разбудить, не видит перед собой ничего, чисто лунатик. Потому как начнут ему по весне рассказывать, как он на зайца наступил, к лисе в нору провалился да у снегиря гнездо сожрал, так ходит медведь все лето от стыда бурый, хоть он и белый в душе, медведь-то. И хотя про бобра ему не рассказывал никто, но Топтыгин себя и за него корил, такой уж душевный зверь был, совесть леса.
Много и других было версий, одна другой удивительней. А только правды не знал никто, а вернее, не помнил.
А правда в том, что был когда-то бобер знаменитой эпатажной поп-звездой неопределенной сексуальной ориентации. Да только шоу-бизнес - штука жестокая, вот и забыли все про бобра. Всем теперь только "Фабрику звезд" подавай.
* * *
Жил-был альбатрос, который боялся высоты. Натурально. Не, по-над землёй, низэнько-низэнько у него получалось. Короткими бросками. Ну чисто курица. А стоило ему чуть повыше подняться – так тут же морда лица у него зелёная, тошнить начинает, и вообще мандраж во всём организме.
Попробовал альбатрос рэкетом заняться. Пришёл к чайкам и говорит:
- Слышьте, вы, бакланы позорные, давайте так. Вы мне рыбы десять процентов, а я вас крышевать буду.
Ну не идиот, а? Чайки стаей его так отметелили, еле жив остался.
Потом он одно время пытался под птичку киви косить. Пришёл к киви и говорит:
- Ребят, можно я с вами тусоваться буду?
Киви переглянулись, плечами пожали:
- Ну, попробуй, - говорят.
Зрелище было то ещё. Птички киви, значит, шариками шустрыми бегают, червяков выковыривают. А альбатрос телепается, как сопля в проруби, размахайками своими двухметровыми за всё цепляется, соседей с ног сшибает. Червяки как всё это видели – со смеху дохли. А птички киви дохлыми червяками брезгают, понимаешь.
Короче, выгнали альбатроса из стаи.
Совсем загрустил альбатрос. Но тут его дятел один надоумил:
- Какие проблемы? – говорит. – Летать высоко боишься?
- Ну да, - говорит альбатрос. – Как только вниз на землю гляну – тут же желудок в прямую кишку прячется.
- А ты, - советует ему дятел, - с закрытыми глазами летай.
Всё-таки альбатрос идиот. От советов дятла ещё никому хорошо не было. А он поверил.
Взмахнул крыльями, глаза закрыл и летит. Чувствует – вверх поднимается. Гордо к солнцу полёт свой устремляя…
Кто ж знал, что на пути секвойя попадётся?
Врезался. Мощно. Аж ствол задрожал. А потом ещё вниз падать надо. Долго. И об ветки стукаться. Плохо альбатросу. Лежит на травке, клювом щёлкает, ни "мяу", ни "кукареку" сказать не может.
А над ним сова вьется, глаза умные таращит, крылом очки на клюве поправляет:
- Дело ясное, церебрум коммодиум, сотрясение мозга, лечение положено консервативное, покой, сон и солевое слабительное.
Дятел, подлюга, тоже не отстает:
- Не боись, трясолоб, у меня каждый день такое, привыкнешь.
А альботрос лежит, ласты растопырил, глаза пучит и мякнуть не может, заклинило мяколку-то.
А тут ещё и гриф нарисовался, дятла крылом отодвигает, рядом усесться норовит:
- Я, - говорит, - филлипинский хилер в десятом поколении, - любые операции без инструмента, голым клювом. Вот вы, больной, лапароскопию не желаете? Может вам кровь пустить, при сотрясениях - первейшее средство.
Плохо альбатросу. Да что там, кранты альбатросу.
* * *
Жил-был окапи, который не умел окапываться. За это старшина Филипчук называл его «копытным» и выписывал три наряда на кухне. Впрочем, чистить картошку окапи тоже не умел, и автомат разбирать не умел, в противогазе задыхался быстро, на полосе препятствий вечно последним приходил. Кросс вроде неплохо бегал, но все время на какой-нибудь аппетитный кустик отвлекался. Короче, не солдат был, а барахло. Одно слово – жираф.