Умер Вячеслав Красовский. Блестящий преподаватель, «гроза» студентов журфака

Не стало Вячеслава Красовского, Вячеслава Евгеньевича, грозы факультета журналистики, уж нашего потока – точно. Он, выпускник филфака, защитил кандидатскую в 1984 году, и с февраля 1986 года работал на журфаке МГУ до последних своих дней. Кафедра истории русской литературы и журналистики была ему родной, а он был на ней одной из центральных фигур.

Ну, а наш поток поступил на журфак в 1987-м. Красовский, тогда совсем молодой, с прической, которая мне всегда почему-то навевала мысли об Алексее Толстом, внушал нам священный ужас – старшие товарищи, обладавшие определенным опытом общения с ним, делились историями своих провалов, и перед сессией мы не боялись ничего, кроме прихода к Вячеславу Евгеньевичу – «на растерзание». Впрочем, было известно, что ничего особенно ни на зачетах, ни на экзаменах не происходило. Доставалось только тем, кто имел дерзость не любить русскую литературы, еще хуже того – не читать ее вдумчиво и глубоко, и совсем уже дурно – путать «имена-пароли-явки», то есть даты и все прочее. Красовский искренне не понимал, отчего в голову вчерашних школяров не укладываются великие знания, которыми, надо сказать, он накачивал студентов легко, четко, порой весело, систематично и методично. Он хотел одного – чтобы мы знали. И все. А у нас гулял в голове ветер. И расплата за этот «сквозняк в мозгах» была неминуема.

Он был удивительно афористичен. Так, помню, он рассуждал о поэтах, что писали стихи силлабическим стихосложением. Он объяснял, что стихи эти трудны для восприятия, поскольку сам стиль не создан для русского языка, но делал реверанс: «Да, они писали не всегда хорошие стихи, но были первыми! А первым всегда трудно…» Это «первым всегда трудно» почему-то меня пронзило – при всей простоте оборота. А он выдавал подобные «перлы», не замечая этого, всегда при этом изъясняясь языком высочайшей культуры и при этом легкости.

Безумно жаль, что вся глубина его знаний становится очевидна лишь сейчас, когда мы стали старше его – «тогдашнего». Он не был беспощаден, вовсе нет. Но в его мире, мире литературы, где он ориентировался как Бог, пребывая одновременно в нескольких веках точно у себя дома, было немыслимо назвать НовикОва - НОвиковым. Услышав подобное, он обижался как ребенок, поджимал губы, терял всякий интерес к тому, кто отвечал, и не потому, что видел в ошибке неуважение к себе («так произносите фамилию – значит точно не посещали мои лекции»), а потому, что не терпел неуважения к тем литературным персонам, что населяли его литературную вселенную.  

Не помню уже, что именно мне досталось на экзамене, но вопросы я знала и ответила сносно. Он задал еще вопрос; я понимала: ему кажется, что я просто везунчик, вот и хотел проверить. Ответила, он кивнул. Но помню удивление в его глазах и распрямившиеся  вдруг плечи.

- А как у вас с Тредиаковским? - спросил он вдруг, задумчиво закусив ручку.

Я понимала, что он хотел бы услышать – наверное – что-то про любовь, но ответить решила честно:

- Примерно так, как у Тредиаковского с Ломоносовым, - ответила я со вздохом.

Он округлил глаза:

- Отсюда конкретнее, пожалуйста.

- Ну, они же ненавидели друг друга, Ломоносов и Тредиаковский? Но оба любили литературу. Ну вот… И я вроде литературу люблю, а стихи Василия Ивановича почти ненавижу.

От ужаса аудитория вдруг съежилась и стала казаться очень маленькой, а Красовский – очень большим. Он посмотрел на меня как на убогую, вздохнул и расписался в зачетке.

- Кириллович. Тредиаковский – Василий Кириллович, не Иванович. Эх, все впечатление испортили. Как же так. На такое мелочи…

Мне казалось, что в аудиторию сейчас войдет заплаканный Тредиаковский, а с ним Сумароков, Ломоносов, Державин, Антиох Кантемир и Пушкин. И смеяться будет только Барков, остальные вытянут палец и скажут протяжно: «Фу-у-у-у!»

Он благородно простил мне «Кирилловича». На его пятерку собрались посмотреть все, а я была ей не рада, уже тогда понимая, что даже если я забуду свое имя, то имя и отчество Тредиаковского не уйдут из памяти ни при каких обстоятельствах.

Я вспоминала эту ситуацию не раз, да и сейчас улыбаюсь, но на сердце как-то стыло. Красовский был замечательным преподавателем, который своим примером учил нас любить то, чем занимаешься, беззаветно. Это понимание пришло позже, чем надо. Простите, Вячеслав Евгеньевич.  

Наталия Покровская, шеф-редактор вечернего выпуска «Вечерней Москвы»:

- Двойку, единственную за все время учебы на журфаке, заработала я именно у Вячеслава Евгеньевича. За второй том «Мертвых душ». Обиделась тогда, помню, ужасно. Потому что другие преподаватели к нам, заочникам, проявляли куда больше лояльности. Ну как же, мы ведь работаем уже, почти профи, да еще учимся. А Красовский требовал по полной: пришла сдавать русскую литературу XIX века, будь добра знать все и всех. В том числе и коптителя неба Тентетникова, и  генерала Бетрищева, и кто такая Улинька…
Со временем стало понятно, что дело, конечно, не во вредности блестящего лектора и преподавателя. А в его безграничной любви к литературе и понимании того, что без абсолютного впитывания в себя классики, язык молодых «профи» от журналистики будет кургузым и бедным.