Дырка в заборе.. (1948-2016).. «…к дому этому принадлежал довольно пространный двор, отделенный от переулка деревянным забором из барочных досок. Ворота и калитка, кои вели в переулок, всегда были заперты, и потому Алеше никогда не удавалось побывать в этом переулке, который сильно возбуждал его любопытство. Всякий раз, когда позволяли ему играть на дворе, первое движение его было — к забору. Тут он становился на цыпочки и пристально смотрел в круглые дырочки, которыми усеян был забор. Алеша не знал, что дырочки эти происходили от деревянных гвоздей, коими прежде сколочены были барки, и ему казалось, что какая-нибудь добрая волшебница нарочно для него провертела эти дырочки. Он всё ожидал, что когда-нибудь эта волшебница явится в переулке и сквозь дырочку подаст ему… письмецо от папеньки или маменьки, от которых не получал он давно уже никакого известия…».. «Чёрная курица, или Подземные жители» — волшебная повесть Антония Погорельского (Алексея Алексеевича Перовского), написанная в 1829 году... Мой случайный пермский знакомый позвонил в конце зимы и сказал: — Я нашел место, где вы родились. Совершенно точно нашел. Даже космическая карта у меня теперь есть. Космическая карта… о, господи! Знакомый, таким образом, оказался совсем не случайным… Мы договорились встретиться в Перми в середине июня. . Что я знала о месте своего рождения? Довольно долго — ничего. Когда мне исполнилось лет девять-десять, впервые кое-что для меня выяснилось. И вот при каких обстоятельствах. Мы жили на небольшой станции Свердловской железной дороги, когда к нам нагрянул Виктор Михайлович, гость из Москвы. Не совсем к нам. Он работал, кажется, в обществе «Знание», колесил по стране с лекциями по литературе, — куда общество пошлет, туда и ехал. В наш клуб «Прогресс» его однажды уже заносило, и он нас запомнил. Мама работала художницей в клубе, в нем мы и жили, в комнате за сценой под названием «гримировочная». Чуть ни каждую неделю в гримировочной появлялись новые артисты и лекторы, оставались и на ночь, так что я первого визита Виктора Михайловича не запомнила. Но уж наверняка мама поила заезжего человека крепким чаем, и они допоздна говорили о далеких городах, о новых книгах и людях. Ардов — была у гостя фамилия. Лет через двадцать она стала по России довольно широко известной — Ардовы близко дружили с Ахматовой, всякий раз, как Анна Андреевна приезжала из Ленинграда в Москву, она подолгу гостила на Ордынке у Ардовых. Факт этот, конечно, важный и интересный. Но Виктор Михайлович Ардов был и сам по себе хорош: яркоглазый, веселый, смуглый, с копной седеющих непослушных волос. … Он нас с мамой по первому своему визиту запомнил, так что, когда судьба и общество «Знание» снова забросили его на Западный Урал, Ардов уже сам выбрал среди прочих пунктов назначения нашу маленькую станцию и деревянный клуб. На этот раз в ночном чаепитии я принимала молчаливое участие. А мама с Ардовым разговаривали. Имена звучали — Маяковский, Ахматова, Олеша, Прокофьев, Брики, Зощенко, Пастернак... От разговора в моей вполне еще детской голове ничего не сохранилось, осталось только чувство многолюдного и радостного мира, который они оба знали, а я еще нет, не знала. Однако, мир этот для меня возник тогда в гримировочной, витал и клубился… Еще от той ночи осталась металлическая коробка. Ардов, помня прошлое чаепитие, привез нам в этой роскошной упаковке ГДР-овское шоколадное печенье. Печенье на мой деревенский вкус оказалось как из пыли, горькое и неинтересное, но коробка!.. Под утро гость устроился на длинном столе гримировочной, поспал немного, укрывшись собственным пальто, проснулся затемно и мы пошли провожать его на станцию. Ардов сел в зеленый вагон маленького поезда, запряженного в черный пыхтящий паровоз, помахал из мутного окошка смуглой рукой и укатил в светлеющие сумерки, на восток. Через станции Янычи, Кукуштан, Тулумбасы, в сторону Кунгура и за Кунгур… Мы доели печенье. Осталась коробка. Предмет был по тем временам редкий и выбрасыванию не подлежал ни в коем случае. Вот только картинка на коробке… в золотом круге сладко улыбался розово-пухлый мальчик в кудерьках, толстые щечки и нос в шоколаде. Нам этот обжора не понравился. И мама не поленилась, она в течение нескольких дней ребром новой пятикопеечной монетки обжору соскоблила. После чего из разных случайных хранилищ в новый жестяный «сейф» переехали на постоянное жительство все наши важные документы и памятные мелочи… Выплыли на свет божий облигации госзайма, мамин «Знак почетного донора», похожий на орден Боевого красного знамени… только в центре вместо звезды красный крест. И мой вязаный носочек, самый первый, нашелся… Ну и разнообразные листики собрались все вместе. Большинства из этих бумажек давно нет, истерлись в прах. А тогда мама их разворачивала, читала, некоторые выбрасывала. Над одной бумажкой неожиданно рассмеялась. Этот неожиданный мамин смех… Она как будто впервые прочла и осознала то, что было написано почти детским, старательным почерком. Именно тогда, когда мама перекладывала документы в коробку Ардова, для нее заново возник — как новость — странный факт моего рождения. Она прочла и рассмеялась, и я подошла к маме сзади, заглянула ей за плечо… Получается, что если б не Ардов, который привез немецкое печенье в клуб «Прогресс», если б не переезд бумажек в новое блестящее гнездо, то я бы еще не скоро заинтересовалась местом, где родилась. Да, именно странноватый был документ, но не скажу, чтоб смешной… всего половинка тетрадной страницы в клеточку: АКТ Сегодня, в 4-30 утра у З/К Якубовой родился ребенок. Пол женский. Вес 4кг.100г, роды без патологий. Сведения для ЗАГСА: мать — Якубова Агния Ивановна; отец — Маратов Лев Валентинович; дочь — Даева Фаина Львовна. Роды приняла, о чем акт и составила, фельдшер-акушер — З/К Ек. Федорова. Акушерский пункт л/п [1] п/я [2] № 33 Усольлага,7 окт.1948г... В правом нижнем углу листика теснились крючок подписи начальника женской зоны и смазанная, бледная треугольная печать. . Бумаги, попадавшие в лагерь, шли главным образом на самокрутки и козьи ножки. И этот АКТ был цвета махорки, он должен был стать дымом… но уцелел, потому что был важен. Думаю, прочитав впервые, я в этом «Акте» ничего толком не поняла. Но привкус тайны возник, любопытно стало… Уже много, много лет я знаю: плотнее, чем клинописью на глиняной табличке вавилонян, на этом листике был уложен конспект всей маминой, да и моей, лагерной жизни. Всё здесь полно смыслов. Все имена, фамилии, сам почерк, канцелярская лагерная тайнопись в сокращениях и цифрах, цвет печати… Как ничто другое листик сохранил время. И место. Я знаю это, потому что почти всегда, когда мама рылась в Ардовской коробке, отыскивая, к примеру, облигацию, чтоб сверить номер с таблицей выигрышей, всплывала не похожая на остальные документы эта бумажка в клеточку, она лезла в руку. Мама всматривалась в нее, и, ухватившись за какую-то деталь, забывала, что искала, и начинала рассказывать, как будто бесконечный бинт разматывая, пятилетнюю историю своего заключения. Злоключения. Не всё сразу, это было бы невозможно. Но одну какую-нибудь нитку из бинта вытягивала. Я, или кто угодно, слушал… и крючок подписи начальника л/п превращался в суховатое лицо в роговых очках, в тощую сутулую фигуру самого этого капитана внутренних войск, почти что не матерящегося, мучающегося бытовыми лагерными условиями: отсутствием воды, кое как сколоченными холодными и вонючими сортирами, нехваткой дров и электролампочек, которые то и дело перегорали от скачков напряжения, так что в бараках становилось темно и жутко… А когда лопались по ночным морозам прожектора на вышках, и начинала волком выть сирена, близорукий капитан в своей казенной квартире в трехстах метрах от лагеря просыпался в поту, ему казалось — весь лагерь, все З/К и попки с вертухаями — разбежались в кромешной тьме по бескрайним лесам и окрестным рабочим поселкам к ебене матери, а он, капитан, завтра же загремит по этапу к той же матери... Капитан остро болел хроническим колитом, стыдом за беспомощность, страхом ареста, и еще — завистью к начальнику «мужской зоны», в которой все было как у людей — и вода, и рубленные из бревен теплые сортиры для начальства, и в избытке дрова на зиму… Там была библиотека и показывали кино! Было даже трехэтажное здание областной лагерной больницы. Больничку построили пленные немцы в конце войны, и лекарями в ней были не вольнонаемные заштатные недоучки, а матерые доктора-зэки из клиник Москвы и Ленинграда… И даже один профессор-гинеколог из Вены. Был гинеколог эмигрантом первой волны и русским патриотом, он вернулся, бедолага, на родину в сорок пятом, сразу после победы. И тут же, в качестве австрийского шпиона, попал в Усольлаг. Через КПП старичок-гинеколог проходил со своим венским саквояжем, в черном пальто с бархатным воротником и зонтиком, минуя три забора и два досмотра, в убогую женскую зону. «Л/п п/я № 33 для престарелых, инвалидов, молодых матерей и беременных женщин» — так оно называлось полностью и официально. Профессор регулярно приходил осматривать всех З/К женского пола, в первую очередь беременных и молодых матерей. Потом старух смотрел, ругался по-немецки «доннерр веттерр!» и выписывал справки, чтоб по факту опущения женских органов их не гоняли на строительство желдороги... Однажды его за эту благотворительность посадили в карцер. Но быстро выпустили, потому что заболела по-женски супруга высокого чина Уральского военного округа. Еще профессор натаскивал по специальности молодую акушерку Катю Федорову, недавно осужденную на семь лет. Арестовали ее за то, что сделала аборт [3] своей начальнице, заведующей родильного отделения, у которой уже было четверо детей и не было мужа, и об этом криминальном событии донесли куда надо сослуживцы… В лагере первой роженицей у Кати Федоровой оказалась моя мама, первым принятым младенцем — я, и Катя мною гордилась, показывала всем желающим, как показывал бы Мичурин только что выведенное яблочко, образцово показательное: вес за четыре кг… А мама дрожала за меня, как осиновый лист, потому что услыхала от других матерей, что грязные детские пеленки уносят в мужскую зону, где их не стирают, а мочат в чанах с щелочью вместе с мужицкими подштанниками и портянками и возвращают со всеми какашками… и что младенческая смертность высокая, есть даже детское кладбище «вон в той стороне, за детской зоной, у самого забора»... Так или нет, но на четвертый день от рождения у меня поднялась температура, пошли нарывы по телу, так что из больнички прислали педиатра и он определил сепсис. А на седьмой свой день я начала отходить, то есть уходить. За меня молились все верующие и неверующие товарки по лагерному материнству. Катя от ужаса объявила голодовку, а мама нет, она старалась есть, чтоб молоко не пропало, но я перестала брать грудь, так что молоко все равно перегорело, и вся женская зона стала шушукаться, собираясь на бабий бунт… И вдруг мама встала и, себя не помня, пошла к начальнику зоны. Она вошла в кабинет без спросу и кричала так, как в лагере никто до того не слышал, а теперь слышали все, и попки на вышках. Она пообещала, что повесится, но прежде упечет на Колыму начальника женской зоны и главврача больнички. Она кричала: «Дайте пенициллин! Найдите пенициллин!!!» Пенициллин уже был в СССР, но его — не было. Мама потеряла голос и замолчала. Капитану поплохело, вертухаи унесли его бегом за три забора, а оттуда пришел главврач. Это был страшный мужчина во всех смыслах слова. Огромного роста, он с трудом передвигал отмороженные как раз на Колыме ноги. Рожа у него была тоже поморожена, нос сломан, а голос глух и сипл, он им редко пользовался. На Колыме главврач провел десять лет, потом штрафбат на передовой, потом медбрат в госпитале, потом разрешили хирургом работать, потом вдруг вернули в звание зэка, но сделали главврачом. В полной лагерной тишине он вошел в женскую зону, перешел в детскую подзону, там нашел мою маму со мной на коленях. Она была еще страшнее, чем он, и ничего не говорила. Он не сразу, но сказал: «Не спеши вешаться». И ушел. Через сутки принесли пенициллин, и Катя начала ставить мне уколы. Я очнулась и запищала. «Есть просит!» — сказала Катя. У мамы молоко не вернулось, и меня кормили по очереди все кормящие матери зоны, включая налетчицу Натку-Звездочку, маму двухлетнего Славика, который сосал ее, кусая сосок правой груди, а я, еще беззубая, сосала из левой. Одна из ниточек маминой лагерной саги. Их не сосчитать, каждая ветвилась, переплеталась с другими… и продолжалась. Вот небольшое продолжение. Я не умерла, а бедный начальник зоны совсем расклеился и через год был комиссован навсегда. Отмучился. На его место был назначен лейтенант Устюгов. Этот разговаривал только матом, однако же организовал в женской зоне воду — технику добыл, скважину пробурил, в городскую канализацию проник. И баню построил. В остальном жизнь текла так же. Текла, как везде, только за дощатым забором. Три метра в высоту, сверху проволока. Были среди маминых историй повеселее, например, как прибыла по этапу из Норильлага костюмерша Малого театра, и стала громко возмущаться: «Почему это у вас тут театра нет! В Норильске — есть!» Начальник зоны Устюгов костюмершу обычным своим матом отчитал, но, странное дело, тем же матом ее светлую идею и поддержал. Ему, когда он уже и прачечную на шесть корыт создал, скучновато стало. А тут — театр! Стали молодухи, старухи, беременные женщины и инвалидки создавать драмкружок, в котором и художница Якубова пригодилась, сначала сценографом, а потом и актрисой на главные роли, преимущественно мужские, потому что вышла ростом, а природная мамина худоба позволяла московской костюмерше создавать для нее из мешковины изумительно мужественные наряды с накладными плечами. Женская аудитория просто выла от разных чувств, а начальство, сидящее в первом ряду на премьере Пушкинской «Русалки», заволновалось — как это начальник тридцать третьей женской зоны Устюгов посмел протащить на роль старого мельника живого мужика? Неслыханно! Устюгову выговор, мужика в карцер, театр запретить!.. Но спектакль им все же захотелось досмотреть, а на поклон моя мама — бородатый сумасшедший мельник — выбежала, слава богу, без бороды, в женском платье из марли и с блестками. Полный восторг и овации... Всё, всё это было. И как-то… одновременно. Клуб «Прогресс» еще не сгорел, голос мамы звучит в гримировочной, рассказывает мне про лагерный театр… а коробка Ардова — вон уж в 21-м веке — на моей книжной полке в Москве стоит… за дверцей, на клубной сцене развернут киноэкран, доносится смех из зала, потому что чахоточный киномеханик Володя крутит свой любимый, сто раз мною смотренный фильм «В джазе только девушки». Я до сих пор слышу маму, и как стрекочет кинопроектор, а два шалопая из фильма, саксофонист с контрабасистом, спасаются от убийц, переодевшись в девушек… Везде игры с переодеванием — в вертухаев, в бандитов, в начальников, в стариков и красавиц… А вот и Мэрилин Монро запела глуховато и нежно — о любви… Значит так. Настал июнь 2016-го, и мы едем с моим неслучайным знакомым фотографом Анатолием на его маленьком Пежо по городу Соликамску. Я не была здесь лет тридцать. Из Перми доехали удивительно быстро, по новым мостам через широченные реки, по отличной трассе, не хуже немецкого автобана. Но Соликамск со времен моей молодости изменился не сильно. На подступах к окраинам города пошли громоздиться отвалы соленных шахт, замелькала путаница железнодорожных путей, проводов и трубопроводов, и заборы, заборы, заборы… А в центре Соликамска семь холмов, как в Риме, и на них Строгановские терема и церкви. Они все те же, но окрепли, помолодели, им вернули кровли, купола, кресты и колокола. А сотни одинаковых, совсем недавно новеньких пятиэтажных «хрущеб» постарели, кажется, лет на двести и скоро рухнут навсегда... У Анатолия на коленях лежит цветной распечаток космической карты … она с сайта Мемориала. Все лагеря Советского Союза можно теперь на карте найти. Как удивительно... как всё, не меняясь, вдруг изменилось, а меняясь — не изменилось вовсе. Уму непостижимо... День облачный, для июня душноватый и дождиком пахнет. Мы сворачиваем с главной дороги. Пошли двухэтажные однотипные дома на два подъезда. Соликамск большой город, не по населению, по площади. Он всегда из рабочих поселков состоял, соляных шахт, лагерных зон и предприятий «большой химии». Мамино лагерное подразделение было «немецких кровей», как и окружающие дома лагерного начальства. Пленные немцы в конце войны зону п/я 33 первоначально для себя строили, да и поселок вокруг лагеря они же соорудили — для тех, кто их стеречь должен был. Пожили пленные в лагере года три-четыре, а потом их с богом домой в ГДР отпустили, а лагеря и поселки нам остались. И слышу я мамин голос из гримировочной: …среди пленных строителей наверняка художник был, фронтоны бараков в зоне были расписаны сюжетами на античные темы, сплошь герои и чудовища… Гарпии, Медуза Горгона, сын Зевса Геракл, сын Посейдона Персей… С красками у мастера было туго, писал явно малярными — свинцовыми белилами, суриком, охрой, синькой, шаровой да салатовой. И кисти были малярные. Но кое-какая школа и сумрачный германский гений в немце гнездились…. Еще поворот, останавливаемся мы у Дома культуры с колоннами. Анатолий уткнулся в карту, я разглядываю ДК. Вижу не много, дом огорожен забором, за которым визжит пила «болгарка», идет ремонт, а маляры на лесах колонны белилами красят… ДК старый, с излишествами, еще сталинский. Таких после Сталина не строили. И вспоминаю я — о мельнике из пушкинской «Русалки»… не здесь ли метался по сцене безумный старик? «Какой я мельник!.. Я ворон!!!» — в хрип срывала голос, пугала и восхищала строгое начальство З/К Якубова размахивая, как крыльями, лохмотьями сумасшедшего мельника... И снова мамин голос: …лагерь был на взгорье, в городской черте, хотя рядом сосновый бор, от пристани километров за десять… дом культуры неподалеку, нас на выступления привозили уже в гриме в крытом брезентом грузовике…. . Голос мамы слышу, но не вижу я никакого соснового бора, только неухоженная, как на заброшенном кладбище, поросль за домом культуры, ну и сам дом культуры... Где же взгорье и сосны ?... Анатолий космическую карту сворачивает и объявляет: — Приехали! Тут, в этой зелёнке — слева от просеки — ваш лагерь и был. Пойдем пешком, чтоб не пропустить чего. Сквозь дикий этот парк-зеленку-кладбище идем то ли по просеке, то ли по аллее. В конце ее маячит красное здание. — А что там, в конце? — спрашиваю я. — на карте помечено — психобольница. — отвечает Анатолий. Иду по маминому времени, по её следам.. Живое, точное чувство, но… смазанное. Вот как на «Акте» о моем рождении треугольная печать была видна, и совершенно ведь подлинная, но… смазанная, вглядеться, прочесть — невозможно… Зелёнка. Военное слово. Ольха, осины, бузина, но и тощие сосенки торчат. Там шиповник расцвел… тут колокольчики. А рядом крапивный остров на полувековой мусорной куче… Взгорья нет, но местность вроде наклонная… как бы поднимаемся потихоньку… и подходим к трехэтажному зданию, кривоватому, в окнах сгнившие рамы. Если из космоса на него посмотреть, будет похоже на букву «П». Проверяю по Толиной карте — есть такая буковка в зеленке, видна из космоса. А нас с Толей из космоса не видно. .. Дом, в котором психобольница, был когда-то не чужд излишеств, с фронтоном, с пилястрами, с флигелями. Ну, да, обветшал… Фасады линялые, размытые дождями. Почему-то темно красные. Кровавые застенки… дом Дракулы… фильм ужасов. Но обнищало и обветшало все здесь как-то буднично, знакомо, по-советски. На гнилых окнах между рамами кривые решетки… И — никого нигде. Пусто. Однако клумба посередь площади и за нею два серебряных, с иголочки, иномарки, джип большой, и джип маленький. Стою как в забытьи. Побывала я за долгую жизнь в европейских столицах, дружила с архитекторами, благодаря чему на ум приходит, что здание психушки ничто иное, как курдонёр. [4] — дали крыльцо парадного входа с дверью высокой, двустворчатой… но перекошенной и облезлой. А между мной и крыльцом — парадная клумба. Рассматриваю. Почти круглая, и… безумная: вкруг плоского холма с клочковатой, отказывающейся цвести растительностью — в качестве бордюра плотно натыканы разноцветные полиэтиленовые бутылки попками вверх. Сотни выпитых кем-то бутылок на эту красоту пошло, литровых, разноцветных, из-под всевозможных нектаров и соков. Понимаю, кем они выпиты и вокруг клумбы натыканы… обитателями дома скорби. Взгляд мой ползет по фасаду психушки вверх, по облупленным пилястрам к фронтону. На котором — надо же!– роспись. Линялая ваза на ножке, её обвивает змея, удав средних размеров. Но, если судить по синюшному цвету росписи, удав ядовитый. С раздвоенного его языка в вазу капает что? — яд, конечно. И нет у меня никакого сомнения.: может, сейчас это психушка, но был этот дом когда-то — областной лагерной больницей. Гордостью Усольлага. И все тот же «сумрачный гений» намалевал на фронтоне вот эту вазу с этим синюшным удавом… Наша, мамина и моя, больничка… Которую мама никогда в глаза не видала, только знала — есть она за тремя заборами, в мужской зоне. Заборы сгнили, а больничка стоит. Как и стояла, совсем близко от родильного отделения зоны женской, от барака, в котором, согласно Катиному «Акту», в 4-30 утра я появилась на свет. Если очень громко из детской зоны крикнуть — главврач за заборами мог услыхать… А мама ведь так и кричала однажды, очень, очень громко… И главврач — услыхал. И я — живу. …Занудный, монотонный звук возникает, как будто в ухе звенит, но все пространство вокруг им заполнено. Здесь все время так гудело-зудело, я не замечала… Комары. Тучи комаров летают и едят меня поедом. Странно, о комарах мама не вспоминала. Может, их и не было здесь, когда бор сосновый стоял… Или все пять лет не до комаров ей было … как и мне сейчас. Вот и дождик мелкий-премелкий сеять стал. Комары его не испугались… и я тоже. Оглядываюсь кругом. Анатолий расчехлил свой фотоаппарат и снимает психушку. В окнах пациенты как бледные тени начали возникать, пугливые старушки и навеки усталые юноши, толстые, но бледные тетки… живут своей жизнью. Мы для них тени забытых предков. Один длинный дядька смотрел, смотрел равнодушно на Толю, заулыбался вдруг, ожил, да и показал ему не спеша средний палец. День прошел не зря… Я никак не думала, что перекошенная парадная дверь способна открываться. Но она заскрежетала и открылась. В ослепительно белом, отглаженном халатике появилась солидная и цветущая женщина. «Сейчас погонят», — шепнул Анатолий. И точно, очень уверенным, звонким голосом она объявила, что сэлфи снимать здесь нельзя, и ходить здесь нельзя, и особенно нельзя искать контактов с больными. Я подошла к ней поближе, поздоровалась, пообещала не искать контактов и даже уйти. И сказала, что после войны был возле этой больницы женский лагерь, в котором я родилась. Спросила, нет ли поблизости остатков лагеря — бараков или заборов?.. Женщина ответила, что работает здесь с середины восьмидесятых, при ней тут всегда было, что сейчас есть, а до того, рассказывали, была многопрофильная клиника. Бараки? — да, были. «Вон там, на пустыре, — махнула она в сторону густых зарослей.— В ближнем было когда-то родильное отделение». Анатолий переспросил про пустырь. Она пояснила: «Ну да, сейчас лесом все заросло, а когда я приехала, был пустырь с бараками. Сейчас вряд ли что найдется». Мы с Анатолием переглянулись и потянулись под дождиком к пустырю, который успел стать зеленкой… Кое-что в этом лесу нашлось. Мамин голос всплывал редко, но вовремя. …бараков было двенадцать, все одинаковые, пять метров на десять, жилых девять. Возле КПП царство Кати акушерки — медпункт и родильное отделение; потом столовая, дальше жилые бараки, последний — за отдельным заборчиком — детская зона… В каждом бараке жило по сорок женщин…. Вижу пробитые корнями деревьев и кустов разрушенные фундаменты. Измерила шагами. Да, примерно так и есть, пять на десять метров. Толя нашел еще останки бараков. Вот эта полусгнившая кладка, мокрая щебенка — родильное отделение.. Его фундамент лучше других сохранился, сижу на нем, ковыряю камешки из бетона, а они так легко в песок рассыпаются. Один, покрепче, в карман положила… ему, случайному, еще будет время пожить в Ардовской коробке, я положу его в мой лагерный носок… Ну, вот. Это моя зона, я отсюда. И всё. Искать больше нечего. Но и уходить не хотелось. Хотелось пожить.. Случайно в зарослях отыскался кусок забора, метров в двадцать. Нет, конечно, не дощатый., не трехметровый с колючей проволокой поверху.. Но этот, из бетонных плит, ничего не огораживающий, наверняка стоит на старом фундаменте. Он словно вырос из корней того, лагерного, чьи доски сгнили. В зарослях валяется немало разбитых плит, они из другой, не маминой эпохи, а скорее из юности врачихи, вон она, в белой шапочке, до сих пор наблюдает за нами из окна второго этажа больнички… Откуда эти плиты, эти бетонные заготовки светлого будущего? Из эпохи застоя развитого социализма? Или из эпохи Горбачёвской перестройки? Видимо на пустыре, оставшемся от лагерного подразделения п/я 33, собирались что-то значительное построить. Начали, разумеется, как всегда, с забора. На нем и выдохлись… Как же давно я живу, сколько эпох у меня позади! И ни одна эпоха не додумалась запретить в России заборы. Ах, если бы из всех заборов понаделали бы крыши! Вот это была бы, по нашему климату, очень полезна перестройка... Не моя мысль, кто-то умный давно сказал, но мало кто расслышал. Из космических пространств зона 33 величина исчезающе малая. Однако, даже часть бесконечности — бесконечность. Сказал тоже кто-то умный. Думаю, мы с Толей отыскали место не просто совсем небольшое, а страшно тесное узилище.. Тесное для всего, что мама о нем годами рассказывала. Толя, изучивший официальную статистику, сказал, что в 1952 году в л/п п/я 33 обитало 408 заключенных, на каждого из них приходилось жилой площади 1,6 квадратных метров… В могилках просторней. Но для всех насельниц — инвалидов, молодых матерей и беременных женщин — этот клочок земли был общей, до каждой щепочки обжитой планетой. Старухи и инвалиды, когда кончался срок, слезно просили начальников не выгонять их на волю хотя бы до весны.. А у мамы перед освобождением? Тоже сжималось сердце. В лагерном заборе дырок не было вовсе, запечатанные письма с воли были запрещены, только открытки приходили. Невозможно было понять по этим открыткам — как там., на воле… Но у мамы там. была я. Когда маме оставалось сидеть полтора года, меня трехлетнюю забрали в детский дом. Вот тогда, хотя лагерь все же не тюрьма — там тесно в ширину и в глубину, но над головой бездонное небо маме стало под этим небом невыносимо… Если бы не театр, единственное зоне живое дело.? Если б не редкие выезды на грузовике «на гастроли» в ДК? Что б с нею сталось? Не случайно лагерная больница стала домом скорби. Такое уж это место. Когда мы с Анатолием уходили из зоны, дождик кончился, солнце брызнуло. И легко, рядом, туда же, куда и мы, шла мама. Шла, как инопланетянка, по просеке, со взгорья, сквозь сосновый лес., которые куда-то подевались… Студеным, январским утром 1953 года — в открытый космос. Она дошла с нами до дома культуры, и дальше, дальше пошла, к далекому центру города Соликамска, мимо заборов и заборов, к промерзшим соборам без куполов, чтобы двигаться еще дальше — на вокзал, и дальше, паровозом с зелеными вагонами, в далекий родной город. Ко мне пятилетней. По дороге она спрашивала у редких встречных, как пройти к Загсу, чтоб предъявить справку о своем освобождении и клетчатую бумажку о моем рождении. Встречные разглядывали ее фанерный чемодан и понимали, откуда она, они отвечали ей, как пройти, она улыбалась… и они смотрели на нее так примерно, как мы с Толей на улыбающегося дядьку в окне психушки… Многое они про нее понимали, а многое — нет. Она шла дальше и думала какие-то привычные, лагерные еще, мысли… а вселенная, между тем, расширялась. Мой друг Анатолий прислал мне фотографии. На них все есть — Соликамск с древними соборами и новыми заборами, психушка с ядовитым удавом на фронтоне, «зелёнка» , скрывающая лагерный истлевший мусор… Есть и моя фотография у бетонного забора, который ничего не огораживает, просто стоит как памятник всем русским заборам на фундаменте дощатого, лагерного. И вот что я разглядела, чего и фотограф Толя не заметил. Рядом со мной в бетонной плите забора — ДЫРКА! Порядочная, с детский кулак. Так вот что со мной произошло… Я все равно что заглянула через эту дырку в воронку времени, где маленькое оказывается большим, большое — маленьким, а исчезнувшее живым. . В одном замечательном романе[5], я однажды прочла: человек в конце концов должен найти место на земле, где зарыта его пуповина.. Я нашла. _________________________________ [1] л/п — лагерное подразделение [2] п/я — почтовый ящик [3] С 1937 г. аборты в СССР были запрещены. [4] курдонёр — парадный двор дворца, усадебного дома, особняка, образуемый основным корпусом и боковыми флигелями [5] Роман Александра Григоренко «Ильгет».
