ХОЗЯЕВА МЕДНЫХ ГОР (27)
Парадоксы неплановой экономики
Визит м-ра Норта расставил все по местам, и хотя полковник убыл, семена он посеял, не скупясь, благо, почва была хорошо унавожена. У «линии Бальмаседы» была неплохая поддержка, но и оппозиция неслабая. Очень против него была церковь, не простившая президенту его последовательно «просвещенческого» курса. Не менее жестко настроены были консерваторы «старого» типа, напуганные перспективой отчуждения земель, которыми они владели, не вкладывая денег в обустройство, и консерваторы «нового» типа, овцеводы Огненной Земли, которым не нравилось, что льготные годы кончились, а президент их не продлевает, требуя платить налоги в полном объеме.
Еще больше сердились старые экспортеры, сросшиеся с Англией, как сиамские близнецы, и банкиры, чьи банки, по факту, были банками Сити. И даже среди как бы «национально мыслящих» политиков, которым глава государства шел на уступки, стремясь приручить, были недовольные, потому что, хотя Бальмаседа вроде бы делал то, чего они требовали, то, чего они требовали, расходилось с тем, чего хотелось бы м-ру Норту, с которым у них сложились особые отношения.
Ничего странного в том, что вскоре после «сожжения мостов» Конгресс, по выражению современника, «словно укусила бешеная собака». Вменяемые дебаты, даже с придирками, вышли на уровень постоянной истерики. Причем реальный смысл конфликта тонул в потоке слов: на правительство наезжали, обвиняя в «посягательстве на парламентские свободы», один кабинет рухнул, вслед за ним рухнул второй, и хотя президенту все же удалось сформировать более или менее устойчивую коалицию, она тоже грозила лопнуть в любой момент.
Параллельно косяками пошли проблемы на другом фронте. В одночасье, резко, без явных показаний на лондонской бирже поползли вниз цены на йод и серебро, ранее пусть и невысокие, но устойчивые, - а что еще гаже, то же самое непонятно почему случилось с медью, вторым по объему экспортным товаром страны.
Тут, правда, объяснение было. Осенью 1889 года началась эксплуатация рудников Рио-Тинто в Испании, куда ранее Сити денег не вкладывал, поскольку считал разработку очень дорогой, да и металл был похуже. Но все равно непонятно. Потому как теперь вдруг оказалось, что и металл хорош, и стоимость на разработку не так уж высока, тем паче, что Испания гораздо ближе, чем Чили, и не нужно тратиться на перевозку.
В итоге, - зарисовка с натуры, сделанная аккурат в это время г-ном Иониным, - «Работа в медных рудниках идет на убыль, и если продолжится такой кризис, то страна обанкротится... Многие бросили уже рудники... рабочие бегут отсюда массами далее на север, в пустыни, на другие заработки, бросая свои семейства почти в нищете», - а к тому же внезапно упала и добыча селитры, поскольку на лондонской бирже поползли вниз и на нее, и предприниматели Тарапаки, сокрушаясь, ограничили добычу. После чего начал сползать и курс песо.
Все это очень мешало, кое-кто даже позволял себе предполагать, что никакой случайности нет, а злая англичанка гадит, но догадки не так важны. Важны последствия, а последствия очевидны: сокращение финансовых операций, кризис торговли, волна банкротств, и резкое ухудшение жизни «низов», либо терявших работу, либо нищавших, потому что бумажные деньги обесценивались. И все это шло так быстро, что «низы», ранее проблем не доставлявшие, зашевелились.
В скобках. Мало с чем сравнимое по темпам развитие промышленности в это время привело к формированию в Чили не просто предпролетариата, но, скажем так, пролетариата классического, заводского, причем в количестве, куда большем, чем в Бразилии и Аргентине, где такими процессами могли похвастаться немногие самые развитые центры.
Естественно, - ведь разгар эпохи «дикого капитализма» же, - жизнь работягам медом не казалась, и работяги дулись. Как везде. Однако именно в Чили, лет на 10-15 раньше, чем у соседей, недовольство оформлялось идейно и организационно, - в связи с тем же прогрессом. Ибо в Чили иммигрантов старались завозить квалифицированных, со стажем, а такие кадры, вместе с профессиональными навыками, привозили и кое-что в придачу.
Немцы растолковывали местным, что такое марксизм, испанцы обучали азам анархизма, ирландцы растолковывали насчет тред-юнионов, а чему могли научить (и учили) бывшие парижские коммунары, думаю, понятно без слов. Так что, удивительно не то, что когда массам стало реально плохо, они начали шуметь и бастовать, но степень слаженности и организации.
Из искры, проскочившей в июле 1890 года в Икике, разгорелось пламя, быстро охватившее всю Тарапаку и всю Атофагасту, перекидываясь с севера на юг, рудников в порты и на «чугунку». Причем, в центре событий забастовка шла по-европейски организованно и спокойно, без насилия, превратившись во всеобщую и с едиными требованиями: работяги желали получать зарплату серебром или, если бумагой, то с учетом инфляции.
Все это случилось так неожиданно, и было так непривычно, - охрана просто боялась связываться, - что господа обратились к гаранту Конституции с требованием принять срочные меры, то есть, прислать войска, однако ответ оказался не таким, какой ждали: «Телеграмму получил. Запросил доклад интенданта. Ознакомился. Требования забастовщиков считаю умеренными и разумными. Желал бы знать, какие шаги предприняты вами для достижения справедливого взаимопонимания с рабочими».
Такого хозяева не ждали, любви к президенту это не добавило, однако, раз уж иных вариантов не было, они пошли другим путем. Предложили стачкому создать делегацию, встретились, обсудили и согласились повысить зарплату на 50% и выплачивать ее серебром, при этом подчеркнув, что решение это приняли по доброй воле, не согласуя со столицей, откуда непременно пришли бы войска, что для них, сторонников «единства труда и капитала», неприемлемо.
Приятно удивленные, рабочие пожали хозяевам руки и пошли по местам, запомнив, что хозяева, оказывается, «свои ребята», а все их неприятности из-за фокусов правительства, где собрались ворюги и дураки, - но такая идиллия случилась только на ключевых заводах. Там же, где производство было поменьше и народец потемнее, никаких соглашений не было, и разгуливалась стихия.
Начались штурмы контор, стычки с охраной, потом с полицией, и в конце концов, когда зазвенели стекла и пролилась кровь, на сцену вышли войска, - президент, уважая интересы «достойных рабочих», не собирался терпеть бунты «разнузданной толпы». И не терпели.
Сперва не терпели только дубинками, но когда в Вальпараисо дело дошло до погромов хлебных лавок и магазинов с выносом товаров, а по ходу дела толпа убила еще и нескольких лавочников, пытавшихся спасать свое добро, войска не стали терпеть, открыв огонь. В итоге, помимо арестов, на мостовой осталось с полсотни убитых и примерно столько же раненых, в том числе женщины и дети, как всегда, скандалившие в первых рядах…
Люди со статусом
К этому моменту раскол в Конгрессе дошел уже до клинча. У Бальмаседы, безусловно, среди депутатов было немало сторонников, однако чем дальше, тем больше становилось понятно, что они в меньшинстве. И добро бы бодаться приходилось только с консерваторами вроде Карлоса Валькера Мартинеса или «старыми» либералами, лидер которых Эулохио Альтамирано был официальным советником Nitrite Railways. С ними все было ясно, и технологии борьбы отработаны. Но затрещала по швам вся огромным трудом созданная президентом «либерально-радикальная» коалиция.
Один за другим в оппозицию уходили и те, кого вроде бы удалось приручить, и те, кто считался надежными сотрудниками. Скажем, влиятельный политик Хулио Сегера, умевший держать в кулаке либеральную фракцию, к удивлению президента, ушел из Госсовета, став юрисконсультом компании м-ра Норта, и поговаривали, что жалованье его было большим. А некий Энрике МакИвер, лидер, казалось бы, надежных радикалов, поддерживал дона Мигеля много лет, особенно, в ходе борьбы с церковью. У него на это были личные основания, поскольку его бабушке-протестантке отказали в захоронении на приличном кладбище, и он мстил, считаясь «правой рукой» главы государства (в бытность того еще просто министром) по вопросу «Раздавите гадину», да и после избрания Бальмаседы в президенты поддерживал все его инициативы.
Теперь же, по странному совпадению, после морской прогулки с м-ром Нортом, когда тот гостил в Икике, сеньор МакИвер, чуть ли не ежедневно, клеймил президента: дескать, против его планов «вопиют убеждение, честь, достоинство и национальная гордость», - а за ним (куда иголка, туда и нитка) тянулись другие видные радикалы. И мало у кого из них хватало мужества хотя бы поговорить перед уходом с президентом, как сделал это, скажем, «левый радикал» Валентин Летельер, честно поверивший дневнику, что «был с шефом откровенен, признавшись, что мотивы моего поступка не политические».
Дабы не растекаться: да. Все именно так, как сразу кажется. Этот вопрос, когда заинтересованные лица ушли из политики и из жизни, был изучен досконально, и вывод исследователей, полностью идентичны, на какой бы стороне они ни стояли. Если весьма левый Хуан Рамирес Некочеа со ссылками на документы показывает, что «многих политиков Чили пленило английское золото», то весьма правый Арнольдо Бланко, по сути, с ним соглашается: «Конгресс оказался минирован золотом национальных и иностранных банкиров, но…», и дальше всего лишь доказывает, что этим «но» оправдано все, потому что «линия Бальмаседы несла Чили неисчислимые бедствия».
Ну что ж, не будем спорить. Бедствия так бедствия, уже не проверишь, поэтому просто зафиксирую: английские компании, действительно, создавали особые «благотворительные фонды», перекачивая колоссальные средства депутатам, политикам, судьям, насчет СМИ и речи нет, и прочим-«филантропам», для «проявления заботы о приютах, домах призрения, а также на иные важные для будущего Чили дела». А лично м-р Норт всеми силами приручал деловаров Антофагасты, где его позиции были куда слабее, чем в Тарапаке, приманивая их повышением цен, - но, правда, не очень успешно.
Всё это давно доказано. Как доказано и прямое участие в этом общаке старых чилийских (то есть, англо-чилийских и чилийско-английских) банков, являвшихся, по сути, филиалами Сити. У них, хотя идеи президента насчет вывоза капиталов, просто выбора не осталось. И обойдусь без подробностей, поскольку тема, хотя и крайне интересна, может увести нас далеко.
Однако будем справедливы. Далеко не вся оппозиция ела с английской руки, недовольство проявляли и люди вполне самодостаточные, склонявшиеся, в принципе, к поддержке инициатив президента. Их, промышленников, вовсе не возражавших против того, что англичанам стоит потесниться, поскольку чилийский бизнес уже на много способен сам, беспокоило другое, - волна забастовок, которую они воспринял очень близко к сердцу, и они давали властям, что недовольны, говоря об этом прямо и открыто.
Скажем, La Union, курс Бальмаседы поддерживавшая, тем не менее, указывала: «социалистическое движение в Чили не является призраком. Властям следует обратить на это больше внимания». А El Estandarte catolico и вовсе ужасалась появлению «язвы коммунизма», тоже пеняя властям на «странное благодушие». И так далее. И тому подобное.
Собственно, и Энрике МакИвер начал свой разворот с резкого осуждения отказа Бальмаседы послать войска против забастовщиков в Икике, заявив с трибуны: «Как всем известно, я всегда поддерживал президента, но не могут поддержать его сейчас, когда он явно заигрывает с рабочими. В Чили нет социальных проблем, все, что происходит, занесено к нам врагами. Любому культурному человеку ясно, что рабочим нечего делать в политике, они не имеют ни соответствующей культуры, ни подготовки для понимания вопросов управления страной и еще меньше подготовлены для участия в нем».
Короче говоря, многие сторонники начали рассматривать президента Бальмаседу пусть и не как «потрясателя основ», но как слабака, боящегося применить силу там, где это необходимо. Хотя, на самом деле, он просто был дальновиднее многих критиков, - некоторым из них позже хватило мужества это признать, - и понимал, что если уж на политическую арену выходят новые силы, то уничтожить их нельзя, можно только приручить и оседлать.
А потому, когда началась волна протестов, вместо разгонов и расстрелов предпочел установить контакты с руководством не так давно возникшей Демократической партии, отколовшейся от радикалов, поскольку ее основатели, молодые политики без связей в элитах, понимали, что там им ничего не светит, а вот если сделать ставку на рабочих, можно выиграть. Как оно, собственно, всегда и бывает; именно так, если говорить о Чили, от консерваторов когда-то, перепрыгнув на новую поляну, отделились националы, а от либералов радикалы, именно так позже от демократов отделятся социалисты, а от них уже и коммунисты.
Но это в будущем. Пока что новорожденная партия была мала, слаба, невлиятельна, зато ее активисты, строя свое будущее, копытом землю рыли, не опасаясь лезть под дубинки и садиться на нары на неделю другую, и тем самым, набирая влияние среди «плебса» (далеко не только работяг), полагавшего, что нашел, наконец, господ, которые за него. А поскольку грамотных (и стало быть, имеющих право голоса) плебеев становилось все больше, у них была перспектива, и сеньор Бальмаседа сумел это понять, тем паче, что уж они-то поддерживали его курс от всей души.
К слову, они могли стать и очень хорошим кадровым резервом. Никак не хуже «групп поддержки», - своего рода клубов, создаваемых под эгидой правительства из молодых, амбициозных и образованных провинциалов, полностью разделявших идеи президента о Великом Чили и рвавшихся в социальные лифты, которые никогда не открыли бы им «традиционные политики», а сеньор Бальмаседа готов был распахнуть настежь.
Очень умно. Очень дальновидно. Вот только чтобы заглянуть так глубоко и угадать так точно, нужно быть очень прозорливым политиком, владельцы же заводов, кем бы себя ни видели в грезах, были всего лишь бизнесменами, а бизнесмен, не умеющий заглядывать глубоко и угадывать точно, или умеющий, но только в рамках своего кошелька, по сути всего лишь барыга...
Гарант и Конституция
Как бы то ни было, держать ситуацию в руках становилось все сложнее. В сущности, вернулся бумеранг, большой и тяжелый, в запуске которого, - вот ведь парадокс, - принимал активное участие сам Бальмаседа, вместе с другими либералами обкусывая по краям «реакционную» Конституцию 1833 года, наделявшую главу государства правами почти абсолютного монарха, которому никакой Конгресс не указ.
Ему это казалось логичным, и это, в общем, действительно, было логично: схема Порталеса, предполагавшая полную свободу депутатов, ограниченных волей одного безупречно честного человека, была все же слишком идеалистична, поскольку люди не любят, чтобы их интересы кто-то ограничивал, пусть и в интересах государства. Эта схема была обречена на слом самой «силою вещей», но теперь, когда полномочий у Конгресса и президента было ровно поровну, а Конгресс явно работал не на государство, президенту было сложно.
Мало-помалу ветви власти переставали понимать друг дружку. В кулуарах Конгресса, ущемленных наездом на партнеров и спонсоров, шли разговоры о диктатуре, в СМИ появились публикации о «попрании прав народных представителей», а следовательно, и народа. Глава государства парировал в Diario oficial, разъясняя, что «единственным сувереном является нация, или, что то же самое, народ, но не группы политиканов, действующих в узких интересах отдельных клубов».
Тем не менее, депутатский корпус ужесточал нападки, сломав имевшуюся коалицию и отказываясь утверждать любые варианты новой. Игра парламента была понятна. Согласно закону, если правительство не утверждено в течение полугода, Конгресс получал право сформировать кабинет без согласования с президентом и даже объявить ему импичмент.
Однако и у президента имелся козырь: право распустить Конгресс, и в начале 1890 года он, заручившись поддержкой генералов, даже начал готовить указ на сей счет, после чего депутаты отступили. Правительство было сформировано по принципу «этому дала, этому дала и вообще всем дала», но все понимали, что этот тяни-толкай мертв с момента рождения.
Конгресс уже совершенно откровенно саботировал даже не «линию Бальмаседы», но любые действия им же созданного правительства, даже направленные на решение очевидно необходимых задача, - например, когда 30 июня 1890 года истек срок полномочий правительства на сбор налогов, депутаты просто не продлили его, хотя по закону это было их прямой обязанностью.
Бюджет затрещал, и президенту пришлось издавать специальный декрет, что Конституцией хотя и не возбранялось, но и не поощрялось, а когда Конгресс, усмотрев в этом попытку «установить диктатуру», отозвал министров, вновь оставив страну без правительства, вдобавок еще и завалив обсуждение бюджета на следующий год, Бальмаседа, уже не ища компромиссов, принял вызов.
И начался чистой воды пинг-понг: умело тасуя кадры, глава государства фактически ввел прямое правление, при этом объявив, что, поскольку данный Конгресс неработоспособен, он, ежели все будет идти, как идет, намерен, не распуская его, весной 1891 года провести внеочередные выборы, но по новой схеме, изменив состав избирательных комиссий по своему усмотрению. Дабы вместо политиканов в парламент пришли новые люди, «молодые, образованные, не запятнанные лоббизмом, коррупцией и грязными интригами».
Это был удар. Под-дых. Все понимали, что «изменение по усмотрению» означает уход из избиркомов прижившихся там персон, за десятилетия плотно сросшихся с рекомендовавшими их депутатами и всегда игравших им на лапу, а кто придет им на смену, не хотелось даже думать. Ибо всем было ясно, что на смену придут «молодые образованные» из «клубов поддержки», после чего, даже если подсчет будет кристально честен, состав Конгресса изменится.
В такой обстановке, да еще и с учетом создания президентом правительства меньшинства и объявления им кандидатуры преемника, полностью разделявшего его точку зрения, накал противостояния, а соответственно, и агрессии рванул по нарастающей. Если раньше президента обвиняли только в «стремлении к диктатуре», то теперь берега потерялись окончательно, и что ни день,
публиковались все новые и новые страшилки, от обвинений в «желании перебить всех порядочных людей руками банды уголовников, нанятых в пригородах и тюрьмах» до «внешности дегенерата и манер шлюхи».
Это, конечно, для «чистой публики», однако не пренебрегали и «плебсом»: ему, не особо изощряясь, объясняли, что все его беды проистекают от глупости президента и жадности его министров, которые, сам ж помните, посылали войска расстреливать вас, тогда как мы, тоже ж помните, шли с вами на переговоры и повышали зарплату, и плебс кивал: ну да, все так и есть.
Пресса, играющая за президентскую команду, не оставалась в долгу, выплескивая тонны душистого компромата, а публика, разбившись, как всегда бывает в таких случаях, на два ненавидящих друг друга лагеря, - и порой кончалось совсем скверно. Например, 19 декабря, в ходе очень агрессивного митинга консерваторов, какой-то юноша из приличной семьи с криком «Умри, прислужник тирана!» попытался пырнуть ножом полицейского и получил пулю в плечо, а через два дня умер от сепсиса, после чего газеты начали выходить в траурных рамках с призывом «Долой банду детоубийц!». И так далее.
Но шум шумом, скандалы скандалами, а из реальных козырей у Конгресса оставался только бюджет. Вернее, отсутствие бюджета, начинать год без которого Конституция запрещала прямо, без возможности трактовать. И следовательно, обязательная сессия в конце 1890 года давала возможность шантажировать президента и вынудить его отступить.
Однако Бальмаседа, варившийся в кулуарах не одно десятилетие, тоже это прекрасно понимал, а потому, согласовав вопрос с министрами, надежными депутатами и генералитетом, с которым всегда дружил, созывать сессию не стал, вместо того 1 января 1891 года декретом установив бюджет на текущий год в размерах предыдущего. В связи с «нежеланием и неспособностью народных представителей исполнять свой долг», что фактически (учитывая, что новые выборы состоятся максимум через 60 дней) означало роспуск Конгресса.
Разумеется, были приняты все меры предосторожности. Наряды полиции усилили, гарнизон Сантьяго, полностью лояльный президенту, перевели на казарменное положение, - но ничего, кроме визга в газетах, не случилось и по всем признакам даже не намечалось. Жизнь текла своим чередом, стабильность цвела и пахла.
По известной и понятной нам логике, следовало бы, конечно, интернировать наиболее опасных оппонентов, просто на случай как бы чего не вышло, или хотя бы взять их под надзор, однако дело происходило в наивном ХIХ веке, так что, видя полное спокойствие, президент счел дело сделанным. Тем паче, что и 2 января было спокойным, и следующий день, и следующий, и еще, и еще, - аж до 7 января, когда в оппозиционных газетах появилось официальное заявление.
«Настоящим мы, Конгресс Республики Чили в лице его большинства, постановляем, что: (1) президент Республики, сеньор Хосе Мануэль Бальмаcеда, не может продолжать находиться на своем посту и, следовательно, отстраняется, начиная с этого дня. заниматься своим служебным положением и, следовательно, прекращает его с этого дня; (2) никто из министров его кабинета, являющихся его сообщниками в покушении на конституционный порядок, не может заступить на освобожденный им пост; (3) и следовательно, мы назначаем дона Хорхе Монтта для руководства мероприятиями Конгресса, направленными на восстановление конституционного порядка. Дано в Сантьяго 1 января 1891 года».
И подписи. Больше половины членов нижней палаты, две трети сенаторов. Фракция консерваторов в полном составе, фракция «националов» почти в полном составе, много либералов и радикалов. А главная изюминка простого и ясного документа, подписанного еще 1 января и переданного для публикации надежным людям в том, что когда газеты заорали про сенсацию, подписанты уже находились на борту броненосца «Бланко Энкалада», флагмана ВМФ Чили, почти в полном составе на полном ходу идущего к Икике…
Продолжение следует.