Истории штаба Тутберидзе: как образовался, что вытворяли Щербакова и Косторная, как Дудаков становится дьяволом

Узнаете много нового!

Этери Тутберидзе, Даниил Глейхенгауз и Сергей Дудаков дали большое интервью сервису Okko, где вспомнили историю своего знакомства, забавные истории, а также поделились эмоциями с Олимпиад. Sport24 записал самое интересное.

Как образовался штаб Тутберидзе

Дудаков: Впервые мы увиделись [с Этери], когда еще сами катались.

Тутберидзе: Конец восьмидесятых. (Глейхенгаузу) Ты когда родился?

Глейхенгауз: В 1991-м. (Все смеются.)

Дудаков: У-у-у, задолго до тебя.

Тутберидзе: Да, конец восьмидесятых. Тогда в Москве было всего три школы — ЦСКА, «Динамо», Стадион юных пионеров. Спортсменов было не так много. Конечно, мы все друг друга знали.

Дудаков: Наверное, более тесно мы познакомились в «Российском балете» — в 1991-м.

Глейхенгауз: Как вы начали работать вместе?

Тутберидзе: Помню, были соревнования в Крылатском. Я заходила на каток, а Сергей Викторович выходил. Я такая: «О, Серег, привет, где работаешь?» Он: «Вот с четырехлеточками». Говорю: «Серег, может, стоит подумать о чем-то более интересном? У меня уже есть подросшие спортсмены — Адьян Питкеев, Полина Шелепень» — на тот момент среди юниоров они уже считались интересными. «Это совсем другая работа». Он: «Ну нет, я же там работаю» — он такой, очень верный. Ну ладно.

Потом у меня уже была аховая ситуация, потому что начались соревнования.

Дудаков: Да, ты одна работала?

Тутберидзе: Да. Уезжать — оставлять. Причем оставлять: ты же должен приехать, а спортсмены должны быть готовы для следующего этапа. Мне нужен был срочно [второй тренер].

Я позвонила нашему общему другу, сказала: «Мне нужен человек, подсказывай, помогай». Он говорит: «Ну, вот Дудка там ничего толком не делает». Я позвонила Дудке, говорю: «Дуд, ну давай, давай уже». Он опять: «Я уже пообещал Елене Анатольевне Чайковской, там будет набор, я не могу». Говорю: «Ты уже работаешь?» Он: «Нет, но мне обещали с сентября дать набор». Я: «Ну блин, а».

Летние сборы, опять все провела одна. Звоню в назначенный сентябрь: «Дуд, ну чего, работаешь там?» Он: «Нет, мне что-то пока не звонили». Я: «Ну, если пока не звонили, очевидно, что не позвонят, давай приходи». Сергей Викторович пришел, и мы стали работать вместе. Мне стало намного проще.

Потом ситуация такая: ищем человека, который будет помогать мне с хореографией, скольжением. Звоню Авербуху, говорю: «Илюш, нужен человек, который сможет мне помогать с постановками и скольжением». Он сказал: «Есть у меня парень, он мне здорово помогает в постановках. Сейчас пауза». Я говорю: «Давай мне его». Приходит Даниил, на тот момент еще очень молодой, не хочет ничего на всю жизнь. Всем молодым хочется пробовать: здесь сейчас поработаю, потом это поделаю. А мне нужно, чтобы пришел и остался. Потому что это плохо, когда они приходят, пробуют и уходят.

Даниил начал работать, мне, в принципе, понравилось. Я позвонила Илюше: «Илюш, у нас с тобой дружеские отношения, у меня к тебе просьба — не предлагать Даниилу Марковичу на лето никакой работы». Я же не знала, выполнит или нет, он: «Ну как, он же мне так помогает». Я: «Ну, пожалуйста, это просьба». Подходит время, приходит Даниил Маркович на работу, сидит расстроенный: «Всем уже контракты предлагают».

Глейхенгауз: Да я ездил летом еще на «Кармен»!

Тутберидзе: Мне надо было, чтобы тебе уже не предлагали контракты, иначе ты бы уехал. Вот он сидит такой, и я думаю: «Значит, все-таки Илюша выдержал слово». Был очень расстроенный, но я никак не говорила, что план такой. Ну и все: ничего ему не предложили, он с нами и остался.

«Проблемы» со зрением

Тутберидзе: «Финал Гран-при-2018 в Ванкувере, идет тренировка старших девочек. Алина (Загитова) катается, тренируется, следом заливка, после которой уже выйдут юниорки: Саша Трусова, Алена Косторная и Аня Щербакова. Тренировка подходит к концу, мы смотрим: на трибуне сидят папа и мама Ани Щербаковой и сама Аня. Сидят и спокойно смотрят тренировку.

Я понимаю, что это очень поучительно — посмотреть тренировку взрослых, но им надо уже разминаться. Я говорю: «Дуд, смотри, а чего это она там сидит?» Мы начинаем уже возмущаться, показываем ей: давай, спускайся. Они нам так вот кивают головой: да-да.

Глейхенгауз: А я смотрю на них и вообще не понимаю, в чем проблема.

Тутберидзе: Я говорю: «А чего вы киваете? Спускайтесь, разминаться надо». А они опять кивают. Мы там уже начинаем приседать — они кивают, кивают. Потом Даниил Маркович говорит: «Может, вы уже успокоитесь? Это вообще-то сестра Ани».

Дудаков: Кроты. (Все смеются.)

Глейхенгауз: Была еще история в Ванкувере, когда вы немножко обознались.

Тутберидзе: Кто-то вышел на лед тренироваться, я что-то ворчу, говорю. Салфеток рядом нет, я отошла, взяла салфетки. Подошла, продолжаю что-то рассказывать. Человек [рядом] кивает, кивает и потом кладет руку мне на плечо. Я стою и думаю: а с чего это вдруг Даня мне сейчас положил руку на плечо? Поворачиваюсь, а это не Даня.

Глейхенгауз: Да, это тренер, который сейчас Эмбер Гленн тренирует — Дэймон Аллен.

Тутберидзе: Кстати, он чем-то похож на Даню.

Глейхенгауз: Вообще ничем! (Все смеются.)

Тутберидзе: Я долго разговаривала, вижу, что кивает. Меня только смутила эта рука.

Глейхенгауз: И он просто взял и подвел Этери Георгиевну ко мне! А я же все это видел. Просто оперся на бортик и на них смотрел.

Косяки спортсменов

Дудаков: Дело было в Америке. У Адьяна Питкеева день короткой программы, он уже размялся, пошел в раздевалку. Мы стоим на часах перед раздевалкой, ждем-ждем. Дверь открывается, выходит Адьян — и такой взгляд потерянный: «Я, я, вы понимаете, я…». Я говорю: «Что случилось?» Он открывает чехол для костюма, а там только рубашка, штанов нет. Что делать? А буквально через пять минут уже фанфары, они должны выйти на лед на разминку.

Тутберидзе: [На нем] штаны совсем спортивные, у меня тут же мысль: если рубашка, оставить эти штаны, на них какая-то надпись, которая запрещена, нужно заклеивать тейпом — полная ерунда. Смотрю на Дудку: «Серег, выручай».

Дудаков: Побежал я в гостиницу, галстук по ветру. Бежал, бежал, а сам уже думаю: «Блин, обратно я, наверное, не успею, все-таки силы меня покинут». Добрался до гостиницы, забежал к мальчикам в номер. Ну, вы знаете, как мальчики живут: здесь штаны, здесь футболка, тут носки. В общем, отыскиваю его брюки для выступления.

Спускаюсь вниз, хорошо — таксист. Никогда не умел говорить на английском, но он у меня так прорезался в этот момент: я очень быстро объяснил таксисту, что мне нужно приехать во дворец. В общем, я успел. Но на следующий день у меня была такая крепатура, что я по ступенькам еле-еле спускался. Болело все тело, все мышцы. Но мы вышли в костюме.

Глейхенгауз: Я помню поездку в Японию в 2019-м, был заключительный этап серии Гран-при. У нас там были Алина (Загитова) и Алена (Косторная). К этому моменту мы выиграли все пять — конечно, хотелось победить на всех этапах. И все к этому шло, но Алена решила проспать произвольную программу.

Тутберидзе: Просто уже как будто бы даже если без разминки — она уже не успевает. Мы звоним, она трубку не берет. Уже через портье гостиницы дозвонились, она потом отвечает: «А что? А я сплю». А как бы вот уже.

Глейхенгауз: Мы с Алиной были на разминке, все пытались дозваниваться, уже с федерацией связывались. Уже Алина закончила разминаться, пошла одеваться, и только в этот момент мы дозвонились до Алены.

Тутберидзе: Она тут же спустилась вниз, в такси одевалась — там таксист обалдел. Я сбежала вниз, она побежала надевать коньки, я оплачивала такси, чтобы не терять время. Но вот она без разминки вышла на лед.

Глейхенгауз: Но все закончилось хорош, Алена выиграла этот этап.

Тутберидзе: Мне кажется, она хорошо откатала.

Глейхенгауз: В сезоне-2021/22 этап Гран-при Франции, были Аня и Алена. Еще «пузырь», никого никуда не выпускают, из отеля выходить нельзя. Вы можете только выйти, сесть в шаттл до катка и зайти на каток. Соревнования закончились, показательные выступления, я приезжаю на каток. Алена была, по-моему, в первом отделении, Аня выиграла и закрывала второе отделение.

Я на катке, мне звонит Аня: «Даниил Маркович, автобуса нет». Я говорю: «А почему он должен быть?» Она: «В смысле? Каждые полчаса ходит». Я: «А ты не хотела проверить расписание? Последний автобус уже ушел час назад». Она решила съездить обратно и поехать под самый выход свой.

Мы находились в «пузыре», но мне пришлось его нарушить, чтобы мы успели. Я выбежал с катка, взял такси, на нем приехал к гостинице, там ее подобрал. Самое сложное было обратно зайти, чтобы люди не заметили, что мы заходим, нарушая «пузырь». И мы перелезали через какой-то там забор, чтобы нас никто не увидел, чтобы за охранниками, за шлагбаумом зайти на каток (смеется). Все удалось, никто нас не наказал. Надеюсь, после этого выпуска тоже не накажут.

Глейхенгауз: На каких соревнованиях мы испытали больше всего эмоций?

Дудаков: Для меня — победа Ани Щербаковой на чемпионате России в ковидный год. Сколько она у нас там, восемь месяцев болела. Действительно тронуло.

Глейхенгауз: Это было что-то такое сверх, за гранью. Поверить, что все так сложится, будет именно такой прокат. Мы же все равно всегда думаем не только о результате и оценках. Нам важно, как откатает наш спортсмен, насколько это будет чисто, идеально по подаче, по эмоциям, по всем элементам, уровням. И когда это совпадает с таким состоянием, в котором это все произошло, — конечно, это нас растрогало и поразило.

Олимпиады штаба Тутберидзе

Глейхенгауз: Я проехал две Олимпиады — либо нет флага, либо зрителей. Не было таких эмоций, когда это переполненная чаша стадиона — то, как было в Сочи у вас с Юлией.

Тутберидзе: Да, на команднике. На личке тоже, но там уже были другие эмоции.

Я стояла, а зрители не хлопали, они топали. Первая у меня была мысль: интересно, насколько хорошо рассчитан вообще этот каток и насколько он выдержит. Они же все равно не были так тестированы. Я, стоя за бортом, чувствовала вибрацию пола. Первая у меня мысль: интересно, а лед вибрирует? А потом подумала: я бы не поехала.

[На команднике] Юля как будто этого не видела и не слышала, ей вообще было все равно. Она просто вышла.

Глейхенгауз: Это тогда она потрогала бортик или перед судьями проехала?

Тутберидзе: Нет, это уже было на личке.

Глейхенгауз: Когда совсем уже было все равно.

Тутберидзе: Ну, да. Она даже не разминалась, просто ездила и смотрела на судей.

Глейхенгауз: У меня по шкале эмоций самые сильные были, наверное, на Олимпиаде-2018. Потому что для меня это было впервые, и там у нас были Алина и Женя.

Тутберидзе: Там ветрено очень было. Поесть не сходишь.

Глейхенгауз: В олимпийской деревне были бури. Приходили сообщения, что опасно выходить.

Тутберидзе: Да, там даже невозможно было дойти до столовой, потому что просто сносило. Листы вот такие летали. Мне там было голодно очень. Я не ходила, не ела.

Глейхенгауз: Вы не ходили в «Макдоналдс», как это делали наши девочки (все смеются).

По адреналину это был самый зашкаливающий такой момент. Особенно когда я пересматриваю эти видео. Есть видео, когда Алина катает свою произвольную программу, едет на второй лутц, не сделав каскад. И когда там показывают, как она прыгает этот лутц-риттбергер, я там за бортом в этот момент просто подпрыгиваю. Я, честно, не помню этого момента, я его посмотрел только на видео. Я там настолько поднимаюсь вверх: возможно, это был мой самый высокий прыжок в карьере.

Ну и потом, когда откаталась Женя, мне кажется, что слезы тоже были, потому что это было максимально эмоционально. И я тогда тоже прослезился, эмоции были просто зашкаливающие.

Дудаков: Согласен, согласен. Ну, а Пекин?

Глейхенгауз: Пекин… Мало хорошего.

Тутберидзе: Ну нет. (Все смеются.)

Глейхенгауз: Конечно, серебро Жени (Тарасовой) с Вовой (Морозовым) и их прокаты. Золото и серебро Ани и Саши и их прокаты опять же, которые, возможно, так и останутся лучшими прокатами в истории Олимпиад. Потому что пока я как-то не вижу, чтобы кто-то приблизился.

Тутберидзе: Конечно, эмоционально мы были прибиты. Но помню, что я вам тогда сказала фразу: «Ребят, это все понятно, но давайте поблагодарим олимпийских богов за то, что у нас все равно есть первое и второе места на Олимпиаде. И пара. Нельзя быть неблагодарными». Эмоционально, конечно, все это было очень тяжело. Ну и до сих пор.

Глейхенгауз: В любом случае такого мы не ожидали. Мы могли подумать, что покажем не такой результат, который хотим, но не такие новости.

Глейхенгауз и клизменная

Глейхенгауз: Раз уж мы заговорил про Пекин, давайте вспомним историю, как я туда прекрасно добирался.

Тутберидзе: Клизменная?

Глейхенгауз: Я просто знаю, что вы любите это слово и любите эту историю.

Тутберидзе: Я не слово это люблю, а ты просто там мылся, в клизменной. По блату. А кто тебе устроил этот блат?

Глейхенгауз: Как с Авербухом, да. (Все смеются)

Тутберидзе: Да! Вот чтобы Даня мылся в клизменной, пришлось звонить наверх.

Дудаков: И быстро организовали.

Глейхенгауз: Когда я сидел в инфекционной больнице Красноярска, пока все уже прибыли в Пекин, мне хотя бы выделили клизменную…

Дудаков: Индивидуальную клизменную!

Глейхенгауз: Да, где я мог мыться один. Потому что я искренне не верил, что болею, боялся заразиться, выходя куда-то в другие помещения.

Дудаков: Ну, клизму хоть сделали?

Глейхенгауз: Нет, в клизменной обошлось без этого (улыбается).

Планы на будущее

Глейхенгауз: Надеюсь, танцами мы не займемся.

Тутберидзе: Нет, танцами мы не займемся.

Дудаков: Точно?

Тутберидзе: Точно. Пока мы не займемся.

Глейхенгауз: Кого бы из иностранных спортсменов мы бы хотели потренировать?

Тутберидзе: Так, нет. У нас был период с Даней, когда мы очень хотели поставить программу Юдзуру Ханю. Вот просто поставить ему программу. Мы чувствовали, что можем сделать шедевр. Это был иностранец, которого мы хотели потренировать. Ну, даже не потренировать, а поставить ему программу. А так, в общем-то…

Глейхенгауз: У нас были небольшие разговоры с ним про показательные, но не случилось. Илью Малинина хотели бы потренировать?

Тутберидзе: Нет. Там уже все сделали (все смеются). Мне кажется, там не надо мешать. Как он там себе сам все делает — пусть продолжает, будем наблюдать.

Глейхенгауз: И болеть будем за него.

Тутберидзе: Ну да.

Глейхенгауз: Но и за Петю. Чуть больше. Я точно буду болеть за Петю чуть больше, чем за Малинина.

Тутберидзе: Мне кажется, не надо за Малинина болеть. Главное, чтобы он не болел, и все у него нормально.

Дудаков: За Петьку будем.

В ком что бесит

Глейхенгауз: Есть одно, что меня бесило. Но с годами и с мудростью я уже не бешусь, а просто принял тот факт: при споре с Этери Георгиевной она всегда права.

Тутберидзе: А со мной просто не надо спорить.

Глейхенгауз: Но в начале меня это бесило. Я знаю, что я прав, но доказать это невозможно.

Тутберидзе: Это просто в тебе юность говорила. Тебе казалось, что ты прав. А в Сергее Викторовиче что тебя раздражает?

Глейхенгауз: То, как он водит. Вот это меня реально бесит. Этот идеальный добродушный человек превращается в дьявола на дороге. С ним вместе ехать страшно. А если с ним на дороге попадешься, то просто дай ему себя обогнать и не пытайся соревноваться.

Дудаков: Есть грешок, да. Теперь мой ход? Да у меня нет раздражений к тебе. У меня наоборот: если я не знаю, что делать, в каком-то сомнении, у меня сразу сигнал — поговорить с Даней. И это помогает.

Глейхенгауз: Ну ты мой заяц! Так, а в Этери Георгиевне?

Дудаков: Вы провокаторы такие! Ну, наверное, может быть… излишняя эмоциональность.

Глейхенгауз: Искра разгорается быстро, что там говорить.

Дудаков: Вон рука уже летит.

Глейхенгауз: Ну все, нам уже страшно. Вы так долго думаете.

Тутберидзе: Ну нет, я ничего не думаю. Уже все подумала, ничего озвучивать такого не буду. Потому что, приглашая вас, я уже понимала, что мне по-любому вас придется терпеть, потому что одна я не выдержу. Поэтому я приняла вас такими, какие вы есть.

Дудаков: Со всеми нашими недостатками.

Тутберидзе: Да. И изменила вас в лучшую сторону.

Дудаков: Согласен. А ты, Даня?

Тутберидзе: Нет, Даня очень поменялся. И меняется, и становится мудрее, умнее, добрее.

Глейхенгауз: Стараемся, правда. Но на самом деле то, как мы сплотились за эти 11 лет… Время пролетело незаметно.

Тутберидзе: Нет, оно заметно. Но я годы не считаю. Конечно, к сожалению, оно бывает заметно.

Глейхенгауз: Не знаю, вы прекрасно выглядите.