Быть хорошими за чужой счет

«Я буду сидеть в тюрьме, я буду полы мести,

А ночью, чтобы уснуть, я буду смотреть на стаю

Прыгучих живых детей, которых смогли спасти.

И пусть они ненавидят.

Но пусть они вырастают.»

Этакий вымученный садомазохизм на злобу дня. Впрочем, садомазохизм и должен быть вымученным. Проблема в том, что, как правило, такие люди хотят, чтоб страдали все. Какое бы показное мученичество они не декларировали. Пока я наблюдаю толпы кающихся поэтов. А еще особо чувствительных непубличных людей, которые в буквальном смысле сошли с ума от того, что произошло в России. Еще раз. В буквальном смысле сошли с ума. Они живут в ажитации самобичевания, истерических рефлексий и полного отсутствия перспектив.

И вот на этих примерах поэтов и чувствительных людей мы видим как сработает концепт вины в перспективе. Он размажет «всеобщее чувство» по наиболее слабым и наоборот, убережет реальных виновников преступлений. Ведь нужна картинка работы с массами и картинка обработанных масс. Простодушные люди, которые на это подписываются, опасны в своем простодушии. И да, поэзия «на злобу дня» почти всегда плохая.

Поэтам и писателям всегда была свойственна излишняя рефлексия, обостренное чувство справедливости. Арт-критик, историк культуры Евгений Ермолин пишет:

«Советские литераторы 1930-х годов являют собой галерею проявлений острой психической травмы, часто непоправимой. В известном смысле психически в 1930-е годы поехали многие, если не все, у кого был культурный стаж, — просто по-разному. Век поджидает на мостовой, сосредоточен, как часовой. Время диктовало такую новую норму, которая была невыносима для старого психического аппарата. Булгаков, как врач, умел это еще и наблюдать за собой и другими; отсюда он вытащил тему в роман напрямки. Другие сходили с ума каждый по-своему. Метания от проклятий к славословиям у Мандельштама. Панический взрыв у ОБЭРИУтов в 1930-е. Болезненное влечение к чекистам у Бабеля. Исчезновение Добычина. Доносы на коллег. Обличительная логорея на писательских собраниях. Уход в эстетику канона, где личность неощутима. Гипноз творческой коллективизации. Паузы молчания. В принципе это был абсурдизм, но пережитый остро лично, а не просто как теоретическое кредо (как у Сартра или драматургов театра абсурда). Вот в такой сумасшедший дом приехала Цветаева. И догадалась, что ей здесь не выжить.»

Но то, что понятно и оправдано для человека модерна, то непонятно в случае современного человека, пусть и гиперчувствительного. Иногда мне кажется, что это массовое покаяние поэтов — игра на публику, форма социальной презентации, не более.

Последнее время, в свете катастрофических событий, принято вести разговоры о русских как об исчадии ада. Причем самими же русскими. Для которых единственная возможность почувствовать себя хорошими — это отделиться от «порочной» группы. Довольно дешевый и лицемерный способ. Который активно используют литераторы, то ли мстя самой литературе, то ли в попытке быть актуальными.

Все, что говорится о русских, можно сказать о других народах и других странах в разные исторические моменты и в разных контекстах. Хотя можно вывести постгомосоветикуса в особую группу и рассматривать ее отдельно. Но речь тогда будет вестись никак не о нации с ее свойствами, а именно об этой узкой группе. И рассматривать ее стоит с точки зрения социальной психологии или даже психопатологии. Вот именно этот взгляд будет наиболее адекватным.

Образуется такая очевидная дилемма. Кто постоянно пинает и попрекает народ, никогда не сможет возглавить протест, не говоря о прийти к власти. Тогда зачем? Риторический. Рефлексии под видом политики — суть антиполитика. Вам кажется, что вы сводите счеты с Россией, а на самом деле вы сводите счеты с собой.

Рефлексии культурных прослоек — от самобичевания до всепрощения. Как другой опасной крайности. Жалея всех, а именно убийц, вы не только размываете представление о вине и ответственности, вы даете добро на продолжение кровавого банкета. Вы объясняете это необходимостью «быть человеком». То есть, быть хорошим для других. И опять за счет других! Быть человеком — по-здешнему — это испытывать определенный набор предписанных чувств. Проблема в том, что эти чувства ничего не разрешают. Если мы понимаем мораль как общественную целесообразность. И здесь правильно расставить точки над «i», а не растекаться достоевским многоточием.

Те же люди, которые играют в вину и всепрощение, любят апеллировать к соцопросам, которые, по их мнению, указывают на согласие масс с текущей политикой. Хочу заметить, что миф о поддержке прежде всего выгоден власти. Выгоден он и тем, кто спешит отделиться от условных «русских», причем не только, чтобы выглядеть хорошим на их фоне, о чем я писала выше. Но и затем, чтобы никому не помогать. Эта такая упакованная форма «совести» имя которой — локальная выгода, не более того. Быть хорошим за счет других — форма советской иерархии и советского «гуманизма» в одном флаконе. Ровно так же отвратительно всепожирающее «христианство», всепрощение, также за чужой счет. Всепрощение тех, кому жаль всех одинаково (!).