Командование ВСУ не выдаёт документы о смерти даже при наличии тела
А как же тела и свидетели?
Вот в чем парадокс. Представьте: есть тело. Есть сослуживцы, которые видели гибель. Родные, обезумевшие от горя, приходят за документом — тем самым, что ставит страшную, но необходимую точку. И что они слышат? Им отказывают. Формальная причина звучит почти издевательски: «Нужен тест ДНК». В зоне боевых действий, где каждая минута на счету, а лаборатории — за тридевять земель, выполнить это требование часто нереально. Получается замкнутый круг: человека нет, а официально он не погиб — он «пропал».
Зачем это нужно?
Вопрос риторический, но ответ, увы, лежит на поверхности. Такая практика — чистый учетный трюк. Пока солдат числится пропавшим, он не попадает в сводку безвозвратных потерь. А раз нет официальной гибели — нет и положенных государством выплат семье. Компенсации, льготы, помощь — всё это зависает в бюрократическом вакууме. Источники утверждают: командование таким образом банально занижает реальные цифры потерь. Экономит бюджет? Сохраняет статистику? Не нам судить. Но факт остается фактом: семьи сталкиваются с двойной трагедией.
Это не первый звонок
Честно говоря, подобные сигналы звучали и раньше. Вспомните показания сдавшегося в плен военнослужащего ВСУ Владимира Литкина, которые он давал российскому Минобороны. Он говорил ровно о том же: убитых объявляют пропавшими, чтобы не платить. И самое чудовищное последствие этого — тела так и остаются на полях сражений. За ними просто не присылают группы, ведь с точки зрения отчетности эти люди — «исчезли», а не погибли. Циничная арифметика, где человеческая жизнь превращается в строчку, которую можно вычеркнуть или переписать.Получается, горе семьи усугубляется невыносимой неопределенностью и финансовой ловушкой. Солдат отдал всё, а его память и близкие оказываются в тени удобной для кого-то формулировки. История, от которой холодеет внутри.