Влюбленный читатель

Это должен был быть текст-ответ Олегу Кашину на его ответ Захару Прилепину, во всяком случае, так мне Олег предложил его написать; я не хотел бы подобного развития событий, мне не с чем полемизировать ни в том, ни в другом случае, и вот почему. Захар Прилепин живёт в абсолютно эльфийском мире какой-то одному ему ведомой «русской литературы». В этом мире всякий нравящийся лично ему писатель сразу объявляется лучшим представителем своей эпохи с обязательным требованием немедленно включить его в школьную программу (слава Богу, к этому пока не сильно прислушиваются, хотя, глядя на карьеру г-на Мединского, кто знает). В мире русской литературы по Прилепину все авторитетны, безгрешны и жёстко топят за Россиюшку, за исключением Татьяны Толстой, которая западница, и поэтому Захар вот уж минимум лет десять как только и выискивает повод ввернуть про неё какое-нибудь обидное обзывательство (и, если не ввернёт, то текст написан зря). Создаётся впечатление, что вся русская литература если и существовала, то только для того, чтобы доказывать правоту политических взглядов писателя Прилепина. Олег Кашин вызывает моё безмерное уважение своим интересом к русской культуре советского периода, он в этом смысле невероятно эрудирован и погружён в контекст, часто, когда дело касается деталей или подробностей, я обращаюсь к нему, а не к поисковикам. Он действительно энтузиаст и действительно знаток, хотя часто противоречит себе, отрицая советский период как русский период (понятно, под чьими влияниями). Олега постоянно раздирает между тем, что он любит, и тем, что его убеждает. Но, в чём я много лет уверен, в каждом своём утверждении он искренен, он не озвучивает ничью оплаченную точку зрения, он правда так считает. Если он говорит, что «пьеса говно», то это продукт его размышлений и умозаключений, можно догадываться об их ходе, но нельзя их судить. Человек считает, что пьеса говно, требовать от него обоснований глупо, он не обязан никому ничего доказывать. Прилепин покажет дипломы и премии и скажет, что он художник (вот справка), и он так видит, и пошли все в жопу. Кашин просто скажет, что он никому ничего не должен, он так считает, и это свобода мнений, и тем более пошли все в жопу. И все пойдут, а куда деваться, когда нечем крыть? Поэтому почву для полемики я тут не вижу, и вести её не буду, но при этом я вижу тут тему вот для какого разговора. Мне представляется, что все споры такого рода — имеется в виду спор о писателях в 1949 году, но это лишь пример, такого довольно много — эти споры вызваны исключительно читательской любовью. Вы при любых раскладах любите себя (возможно, ваш психотерапевт это оспорит, но вы ему за то и платите). Поэтому вы любите и то, что вам нравится, это часть вас, часть вашего ощущения себя в этом мире. А когда дело касается авторского производства — любовь переносится на автора. Так, кулинария — давний способ завоевать сердце, независимо от пола. Если ваша женщина или ваш мужчина полюбят вашу кухню, они с большой вероятностью полюбят и вас (женщины поняли это давно и широко используют, мужчины тоже догадываются, но чаще полагаются на ресторан). Если вы полюбите музыку в исполнении какого-то музыканта, это перенесется и на самого музыканта. Если вы действительно полюбите картины Ван Гога, вы, незаметно для себя, полюбите и самого Ван Гога. Если вы полюбите роман «Мастер и Маргарита», вы, также незаметно для себя, полюбите и самого Михаила Булгакова. Мы так устроены. И тут возникает опасность — а, практика показывает, что она возникает почти всегда — эта чистая и светлая любовь зачастую приводит человека к мировоззренческому конфликту. Автор любимого текста иногда подло обманывает ожидания поклонника. В его биографии отыскивается что-то противоречащее представлениям о прекрасном в голове влюблённого. Если автор ещё жив, это приводит иногда к совершенно драматическим жестам. Да что там, мы сами можем это наблюдать сегодня, на примере раскола творческой богемы по украинскому вопросу и живой на это реакции трибун. «Так любила всегда его роли, а он эвона как». «Да как он мог, да он же такие замечательные песни поёт». «Эх вы, а я на все ваши концерты ходил». А сколько сожалений о том, что его «не добили», прочитал хозяин этого сайта после своего визита в Крым? Да-да, эта фрустрация часто небезопасна для объекта поклонения: нет более ненавидящего сердца, чем недавно любившее. Хорошо ещё просто пластинку на сцене переломят или игрушечным пистолетом бросят. Гарри Каспарову вон так и вообще шахматной доской по голове съездили, вот как человек в лучших чувствах оскорбился. Бывает, кстати, и наоборот, когда любящее сердце следует за кумиром безрассудно; так, например, массово происходило с фанатами Егора Летова, люто ненавидевшими всё советское до 1991 года, и яростно возлюбившими всё советское после. Но это редкость. Чаще любящий ведёт себя эгоистично. Литературная наука постоянно находит какие-то новые сведения о давно ушедших от нас авторах, это часть исследовательского процесса. Интерес этот не праздный; предполагается, что литература, как всякое искусство, развивается закономерно и может быть рассмотрена системно, как процесс и как явление. В этом смысле авторская биография представляет из себя важный компонент для понимания того, как происходит создание литературного произведения. Часть этих сведений каким-либо образом выходит за пределы научного мира и попадает в мир читательский. И время от времени сведения эти провоцируют в душе читателя тот же самый конфликт, о котором говорилось выше. Как известно, умершим авторам везёт больше. Редко внезапно возникшие идейные разногласия заставляют возненавидеть объект недавнего поклонения. Если это случается (а это всё же иногда случается), реакция становится предсказуемой. Так как в реальной жизни автора встретить и облить ему костюм чернилами невозможно, фрустрированный читатель начинает мстить ему письменно. Порой из этого выходят целые монографии; одной толще другой удостоились разоблачающих книг Маяковский, Ахматова, Есенин. Самая тьма сгущается над прахом почившего литератора, если разоблачитель знал его при жизни: нет более безжалостной палки для битья по надгробию, чем мемуарная проза. Но чаще случается наоборот. Влюблённый читатель начинает придумывать эпизодам из авторской биографии какое-то рациональное объяснение, которое должно этот внутренний психический конфликт компенсировать и примирить человека с вопиющим фактом. В известном смысле это даже может быть поставлено на поток. Так, советское литературоведение имеет богатый опыт объяснения идеологически спорных моментов из истории русской классики: кто-то из великих то и дело одобрительно высказывался о монархии, либо резко критиковал Россию; некоторые не приняли революции 1917 года и уехали в эмиграцию; при этом почти все с течением жизни так или иначе меняли взгляды и убеждения. Всё это требовало очень гибкой и иезуитски выверенной схоластики для прояснения массам подобных сведений в верном ключе. Либеральная литературная критика новейшей эпохи успешно применяет этот же идеологический инструментарий применительно к писателям советского времени, как лояльных власти, так и диссидентствовавших. Учителя, умевшие в верном свете представить монархизм Гоголя, доводивший Белинского до трясучки, выучили себе смену учеников, умеющих верно объяснить, почему тот или иной автор писал о Сталине или разочаровался в западной демократии, оказавшись в эмиграции. Всё это прекрасно служит в деле трактовки неприятных моментов и обычному читателю. К его услугам не только разрозненные историко-биографические сведения, но и богатый арсенал придворного литературоведения всех эпох, на любой вкус. Любые идеологические фрустрации читателя с лёгкостью и изяществом могут быть компенсированы самыми правдоподобными объяснениями, причём, совершенно не принципиально, о какой именно идеологии идёт речь. Естественно, в академической науке (даже в самые мрачные времена) ситуация совсем иная. Так, например, публичные «биологи» могли громить генетику с партийных трибун сколько угодно, но в тишине лабораторий и за дверьми кафедр все всё прекрасно понимали. Академики от ВКПб могли разносить в клочки теорию резонанса, но реальных химиков это не могло по-настоящему остановить. Да, идеологический прессинг на литературоведов и больше, и дольше (а, по-хорошему, и не прекращался никогда), но так ведь и тем сильнее там внутренний иммунитет. Кроме того, литературоведение такая же наука, как и все другие. Исследователь всегда знает, что какой-то вновь открывшийся факт или полученное знание о предмете может в корне перевернуть все имевшиеся до этого представления. В том числе и те, что он отстаивал до этого открытия. И надо быть готовым или признать новое, или достойно ему оппонировать. Но не таково подлинно любящее читательское сердце. Ему чужд холодный мир учёной отстранённости, не разумом влекомо оно, но подлинными чувствами и убеждённостью в своей идейной правоте. И здесь ему партийно-пропагандистская отрыжка пригождается на все сто процентов. Есть и ещё один тонкий момент. Любящий читатель редко владеет навыком анализа исторического контекста. Он глядит со своей ветки, из своего гнезда туда, в прекрасное далёко, и с высоты своих знаний судит о тогдашнем мире и его жителях. Стихи о Сталине, написанные кем-то до доклада на Двадцатом съезде, воспринимаются им так же, как стихи о Сталине из сегодняшней газеты «Завтра»: он-то, в своём гнезде сидя, про XX съезд всё прекрасно знает. Ему всё давно рассказали историки и публицисты, у него в голове прекрасная картинка эпохи, и ему искренне кажется, что и в голове у тогдашнего автора была та же самая картинка. Холодная война закончилась, открыто множество документов, сложилась куча консенсусов, и, конечно же, авторы пьес о космополитизме не могли думать об этом иначе, они же в наших головах живут, как же у них может быть иное восприятие? То, что это пишут люди, пережившие страшную трагедию Второй мировой, главным уроком которой было то, что после Первой мировой человечество ничему не научилось, читателю в голову не приходит. Эти люди помнили, как начинались обе эти войны. Эти люди помнили интервенцию, английский флот в Финском заливе, помнили Керзона и Чемберлена, помнили, как вели себя страны Запада в преддверии Второй мировой. А Черчилль уже произнёс Фултонскую речь, и Кеннан уже отбил Длинную телеграмму. На глазах этих людей несколько раз подряд никакие жертвы и жестокости не смогли предотвратить следующие жертвы и жестокости, и вот президент Трумэн уже критикует Рузвельта за мягкость и излишние уступки большевикам, а Хиросима и Нагасаки уже показали миру, что такое атомный удар. Да не, вы чего. Ну не могли же они всерьёз бояться Третьей мировой, мы-то, в 2015 году, отлично знаем, что никакой войны не случилось, что они, глупее нас были? Как они могли признавать Сталина в виде фигуры, вокруг которой можно сплотиться против внешней угрозы, Сталин-то же вон какой упырь был, мы и архивные документы читали, и в кино нам показывали. А уж они-то и подавно должны были понимать! Да, 1949 год был чудовищным, ужасающим по накалу тоталитарного абсурда, не таким же, как 1937 по деталям и последствиям, но таким же, как 1937 по трагичности и жестокости. Но давайте не забывать, что это — наше суждение из 2015 года. В декабре 2012 года ряд СМИ отмечал годовщину протестного движения: все опубликовали совсем разные видения того, что происходило, все забыли упомянуть какие-то важные моменты, а ведь они же зачастую сами были участниками тех событий. К тому моменту прошёл всего год, но даже такой срок люди, не являющиеся профессиональными историками, не смогли удовлетворительно реконструировать. Они смотрели на прошлые события глазами себя сегодняшних, и совершенно не смогли вспомнить, какими они сами были тогда, когда ещё не произошли все последующие события. Что они чувствовали, как они это воспринимали. Один год. Сами про себя. А тут 1949. Про давно умершие объекты симпатий. О которых можно судить только по каким-то данным, которые в любой момент могут быть дополнены и скорректированы. Ну что тут скажешь? Ложка мёда: это, как говорится, норма. Человек так и устроен, чтобы именно так всё воспринимать. Поэтому и ответить Олегу мне нечего. Ну, из-под палки у него в голове люди что-то там писали. От страха. Талант в обмен на жизнь. Ну, не могли же они всерьёз. Явно же им угрожали. Когда-то кто-то из поколения наших внуков будет говорить, что Шаргунов от страха писал сценарий о возвращении Крыма, а Прилепин был вынужден приветствовать политику России в Донбассе, потому что у Прилепина трое детей. Спорить не с чем. Любовь слепа.

The post Влюбленный читатель appeared first on Кашин.