«Любой контент надо продавать честно». Генпродюсер Okko Гавриил Гордеев — о ценностях, медиа и госзаказе
Гавриил Юрьевич Гордеев
Родился в 1982 году в Перми, окончил Пермский государственный технический университет. Начинал карьеру в КВН и Comedy Club, где был известен как Гавр. В разные годы работал топ-менеджером телеканалов ТНТ, ТНТ4, «Матч!» и «Матч! Премьер». С 2024 года — генеральный продюсер онлайн-кинотеатра Okko. Женат, отец пятерых детей.
— Гавриил, вы много раз рассказывали, что когда вас узнают на улице, это напоминает вам, кто вы и откуда. Если абстрагироваться от всех ваших проектов и просто спросить: «Кто вы? Откуда?» — каким будет ответ?
— Гаврик из Перми.
— Гаврик?
— Да. Непростой мальчик из Перми.
— Почему непростой?
— Детство было непростое. Я из деревни, до семи лет рос без папы и знаю, как тяжело было маме. Особенно в те времена, когда легко навешивали ярлык «мать-одиночка». При этом я благодарен Богу, что родился в семье, где и дед, и бабушка, и мама привили мне любовь к труду, к природе, к искусству, к креативу. Каждый за свое отвечал.
— Кто отвечал за креатив?
— Бабушка и мама, понятное дело.
— А как воспитывается креатив?
— Бабушка своим примером показывала, как нужно преодолевать трудности. Она пережила войну. К сожалению, в нашей стране много кто такое переживал. Но то, как она выходила из всех испытаний — это чистый креатив. Возможность разглядеть даже самую плохую ситуацию с другой точки зрения и найти способ преодолеть препятствия таким образом, чтобы это не уничтожило тебя как человека, как личность, чтобы твой дух был крепок. Это самый мощный креатив, который может быть. Бабушка пережила тяжелые времена, но при этом была самой веселой в семье.
А дальше креатив развился уже от мамы. У нее он оказался еще круче, потому что она, как и я, инженер-строитель. Лишь спустя время я понял, как много дает инженерная специальность в плане креатива. На мой взгляд, самые творчески заряженные кавээнщики — либо инженеры, либо медики. У них есть возможность разглядеть детали и посмотреть на них с другой стороны, мысленно разобрать на части.
Это относится в том числе к тексту. Когда я сочиняю копирайт или репризу, я подхожу к этому в том числе с инженерной точки зрения. И на сериалы я тоже смотрю конструктивно. Я понимаю, что работаю с эмоциями и чувствами, но знаю, где они нужны на уровне конструктива. Так что это крутой навык.
— Вы уже в начале ответа упомянули Бога…
— А я без Него не жил. Меня крестили в семь лет. Я помню, что сам хотел этого — конечно, у меня не могло быть рационального понимания, но было интуитивное желание. Правда, потом, после крещения, рациональности мне никто не добавил. Я не ходил в воскресную школу — это же были девяностые. Было всякое: и кришнаиты, и другие искушения, к сожалению. Но в 14 лет я очень осознанно пришел к тому, что из этого надо вылезать — вытащил себя и старался вытащить других. Я каюсь в своем опыте, но это опыт.
У детей присутствует жажда сверхъестественного. Если ты не будешь образовывать ребенка, то он рано или поздно начнет солнышку и молнии поклоняться. Ну или деньгам и блогерам. Смех смехом, но такое органическое язычество найдет, где пристроиться. Свято место пусто не бывает.
— А легко ли работу в медиа, на телевидении совмещать с духовными ценностями?
— А какую работу легко?
— Ну, священнику, например, легко…
— Хорошо, допустим. А как священнику совмещать свое мировоззрение со всеми искушениями, которые он видит вокруг?
Когда я был на Афоне, в росписи храма нам показали сюжет — он мне очень понравился: семь смертных грехов, которые терзают монахов. Вроде бы ты живешь вне мира, созданы все условия для спасения, только молись и трудись… Но никто даже не представляет, какие искушения в монашестве могут накрыть. И так во всех сферах. Просто сфера медиа у всех на виду, и есть стереотип, что там кипят невероятные страсти. Когда я в Comedy Club выступал, меня спрашивали: «Как вам в вашем котле?»
Конечно, многим сложно пробраться на экран или на сцену и остаться при этом человеком, не поймать манию величия. Но вообще это крутой опыт, он закаляет очень сильно. Главное — не поддаться гордыне. Помню слова Владимира Романовича Легойды: «Самая главная ошибка — каждый православный думает, что он самый православный». Так же и со сценой: ты начинаешь ощущать себя частью искусства, думать о себе с гордостью.
— Но ваше лицо теперь, наверное, больше остается за кадром?
— Ну, я не стесняюсь и в кадре появляться. Ведь если ты несешь слово, которое хоть чуть-чуть не разрушительное, а мотивирующее, то почему нет? Хотя нельзя быть до конца уверенным, что, мол, я знаю, как делать. Нет, я ошибаюсь, пробую, нахожу пути. Ведь компромисс — тоже искушение, потому что это поиск баланса. Нужно чувствовать разницу между смирением и лояльностью.
— На фестивале «Вера и слово» вы сказали, что не уделять в произведениях духовности — преступление. Почему и зачем важно разговаривать об этом с современным зрителем?
— Ответить на этот вопрос нам поможет русская культура. Одна из основных ее составляющих, отличающая ее от других культур мира — именно духовность.
В западноевропейском искусстве Великая Французская революция поставила человека во главу угла, а Бог ушел на второй план. Возьмем, например, «Бедную Лизу» Карамзина. Это произведение не было бы возможным, если бы Карамзин жил и творил только в России. Если бы он не увидел своими глазами Французскую революцию, не пропитался духом Просвещения, которое в итоге так сильно повлияло на мировую культуру.
Что мы любим в искусстве? Ради чего мы смотрим фильмы, читаем книги? Ради отношений. Мы всегда следим за отношениями — даже в фильме ужасов нам важна любовь. Это первая составляющая драматургии. Вторая составляющая — надежда. Нам доставляет удовольствие, когда герой преодолевает трудности, когда у него есть возможность выбраться из любой ситуации. Именно поэтому мы остаемся с ним и ждем, когда же он доберется до цели, на которую мы надеемся. И в конце наступает некий катарсис.
В этом и есть разница между потребительской и духовной драматургией. В потребительской драматургии цель вполне осязаемая: это физическая победа над конкретным врагом, материальное обогащение, выздоровление, еще что-то. Это формула американской мечты.
А в духовной драматургии цель тоже духовная. Катарсис у нас наступает от того, что человек обрел любовь, счастье, обрел Бога, простил врага. Почему в русском искусстве очень много произведений без классического хэппи-энда? Но при этом герой стал счастливым, обрел веру, простил или его простили.
— Для русского это вполне себе хэппи-энд.
— Да, вполне себе. Возможность духовного обогащения от произведения — это и есть ценность. Поэтому нас, русских, и замечают, поэтому нас отчасти и не понимают. Но одновременно такое произведение может быть и кассовым, противоречия здесь нет.
— Как обстоит дело с ценностями в российском кино на начало 2026 года?
— Говоря современным языком, тренд очень хороший, потому что на ценности есть запрос, людям они нужны. Люди не хотят тратить время впустую. Зритель понимает, что самая главная ценность, которую он тратит на искусство, — это время. Хочется от потраченного времени получать духовное удовлетворение.
Развлечения всегда были и будут в топе, они нужны, но нужна духовная польза — так, например, в комедии появляется драматическая составляющая, которая дает возможность подумать чуть глубже, а не просто посмеяться. Это естественный момент для русской культуры: у нас и в советский период все комедии были лирические. Так что сейчас мы, можно сказать, возвращаем тренд лирической комедии, когда есть и где поплакать, и где попереживать, но через иронию возникает терапевтический эффект.
— Вы сказали, что это хороший тренд. Но еще не полноценное течение?
— Я всегда позитивно отношусь к тому, что хотя бы начинается. Например, я уже ощущаю, что в абсолютно разных средах можно говорить о духовности, о ценностях, о вере, и это воспринимается абсолютно нормально. Три года назад на экономическом форуме была панельная дискуссия, где я сказал: главное в том, что мы производим, — это духовные ценности. Тогда меня мои же коллеги подняли на смех, сказав, что конечная цель нашей деятельности — всё-таки деньги. А сейчас всё идет к тому, что самой важной становится именно духовная составляющая. Причем не в противовес бизнесу: именно благодаря духовным ценностям бизнес и может жить дальше.
— А как продавать зрителю ценности и ценностный контент?
— Тут два суждения. Во-первых, любой контент надо продавать честно. Ты никогда не сможешь обмануть человека, показав в трейлере другой жанр или конфликт, если потом контент окажется иным. Ты сразу же потеряешь аудиторию. Поэтому промо — честная часть, казалось бы, лживого маркетинга.
Во-вторых, мы всегда создаем произведения, отвечающие какому-то запросу общества. Каким-то страхам, вопросам, потребностям. Вот, например, «Встать на ноги» — сериал с Гошей Куценко и Милой Ершовой про мужика, который 20 лет отсидел, выходит из тюрьмы и узнает, что у него, оказывается, есть дочь. Он думал, что она умерла, а она — в инвалидной коляске! Ну и понятно, что он не знает, как в этом мире ориентироваться. Пытается «причинить добро» дочке, у которой совершенно другое мироощущение.
Дальше возникает много комедийных историй и ситуаций. Они настолько комичны, что вышибают слезу. Например, герой устраивается на работу в кофейню, где его начальником оказывается бармен с синдромом Дауна. И его играет реальный актер с синдромом Дауна! И таких эмоциональных вещей много. Мы в этом Гоше, который вернулся из тюрьмы, видим наших близких, да и себя в том числе, когда мы не можем адаптироваться к реальности, не понимаем, что происходит. А сколько у нас вернувшихся с войны и не понимающих, как правильно адаптироваться! Это тоже важная социальная тема.
Или история с героиней Милы. Всем кажется (это тоже идет из американской драматургии), что герой на инвалидной коляске в конце должен обязательно встать. Нет! Даже когда нас консультировали ребята маломобильные, они говорили: «Только, пожалуйста, не пишите сюжет так, что она встанет и исцелится». Потому что суть — не в этом. Суть в том, чтобы их тоже считали людьми, а не пытались отличить, отделить, испытывали к ним жалость, которая во многом основана на гордыне.
А как всё это продать и подать? Мы, конечно же, подаем это как комедию. Комедию, в которой есть лиричные моменты, которые дают возможность задуматься.
Недавно я ездил в Омск по приглашению митрополита Дионисия — Омская епархия организовывала региональный этап Рождественских чтений. Я показывал там трейлер сериала, в котором есть смешной и очень хороший персонаж — священник, его играет Игорь Сергеевич Ознобихин. И когда Гоше дают возможность восстановить справедливость и перейти на сторону закона, сдать бандитов, которые его когда-то предали, он приходит к своему другу, который стал священником, и говорит, что «мусорнуться» не готов. На что батюшка отвечает: «Заповедь «не убей» есть, «не укради» — есть, а «не мусорнись» — нет такого».
Вот за счет юмора это и можно продать. Ты придешь на комедию, а испытаешь огромный спектр эмоций, и с ценностями всё будет в порядке. Ты посмеялся, но при этом у тебя послевкусие останется теплое, одухотворенное. Как в рассказах Чехова.
— Но, кажется, на такой контент запрос не только у аудитории, но и у государства.
— И для меня это тоже естественный процесс. Слава Богу, что всё совпадает! Я всем творцам говорю, что не нужно работать с ценностями только потому, что надо галочку поставить, разнарядку выполнить. Но слава Богу, что есть такая государственная задача.
Мы стереотипно думаем, что раз задача государственная, значит, ее надо просто выполнить и всё — иначе накажут. А суть-то не в этом. Надо разглядеть, как эта задача совпадает с запросами общества. Это очень важно.
Конечно, у творческих людей есть желание протестовать против пожеланий государства. Но при этом я впервые нахожусь в той ситуации, когда самые неожиданные авторы приносят мне произведения на тему веры, на тему религии, и они вполне себе зрительские. Там и комедия есть, и драма, и экшн, и везде затрагиваются высшие темы. Это круто.
— Какой вы можете дать прогноз на 2026 год для сферы производства контента? Что будет происходить?
— Думаю, будет происходить смирение.
— В каком плане?!
— Ну, с точки зрения бизнеса рынок сжимается. Нет аврального финансирования, когда все — даже те, кто никогда в жизни не производил кино, — вдруг решили стать продюсерами.
Когда-то давно, в моем студенчестве, когда я школу только закончил, все рвались в юристы. Потом в какой-то момент все были экономистами, потом менеджерами, опять экономистами и так далее. Потом был период, когда все поголовно стали маркетологами.
— А сейчас все психологи.
— Одна часть психологи, другая, к сожалению, продюсеры. Но теперь экономическая ситуация будет поспокойнее, и люди тоже успокоятся. Смирение наступает. Те компании, которые так и не успели ворваться в производство медиа, будут искать новый вид деятельности. То есть все побурлили-побурлили, а теперь надо пенку убрать. И останется суть. Оставаться на плаву будет то, что имеет смысл, имеет ценность, имеет экономическую обоснованность. С одной стороны, страшно звучит, но с другой, это нормальный процесс.
Будет, так скажем, период принятия. Сам я не люблю слово «принятие» — мне больше «смирение» нравится. Потому что принятие неизбежно: «я, конечно, против, но ладно, приму». А смирение — это осознание того, что нечто должно произойти. Смирение — это поиск истины.
Фото автора