Человек против языка
В Астане 7 апреля состоится показ спектакля «Седьмой день» по пьесе казахстанского драматурга Александра Если об искусственном интеллекте и взаимоотношениях. Литературовед Анастасия Белоусова рассказывает, почему эта пьеса – поэзия и кто виноват в конфликте с языком.
Бедный искусственный интеллект – настолько его довел человек, что пришлось выбросить того с балкона. Это в спектакле по пьесе Александра Если «Седьмой день», а не в новостных сводках будущего (хотя, может, и там?), как можно было подумать. Эмпатия к электронным мозгам развивается еще со времен Карела Чапека и Айзека Азимова. Как только о мыслящей машине стали всерьез задумываться, культура взяла образ в работу и наделила роботов чувствами – и вот мы уже грустим о «смерти» Терминатора и сопереживаем герою фильма «Она», влюбившемуся в голосовую помощницу. Долгое время сказать что-то по этой теме и не повториться было задачей со звездочкой. Но сейчас впервые так много обывателей регулярно исследуют ИИ, и это даёт больше уникальных точек входа в тему, которых не было у знаменитых фантастов прошлого.
Нейросети сейчас – как мировой океан. Открытие за открытием, апгрейд за апгрейдом, а все равно почти ничего не понятно. Искусственный интеллект укоренился в нашей жизни, а мы только учимся составлять промпты. Это даёт новое пространство, чтобы говорить об этом, не проваливаясь в клише с восстанием машин… Впрочем, оно в пьесе все же упоминается. Правда, оно выражается только в диверсии принтеров, распечатавших целому офису ягодицы секретарши, с которой один из сотрудников изменял жене. Хотя, может, и не секретарши – ее называют только «Тосей», но в настолько анекдотичной ситуации классическая роль сама напрашивается.
Вся пьеса в каком-то смысле и анекдот, и притча, и комментарий. В основном – последнее, потому что Александр Если довел до метода объяснение того, что же хотел сказать автор. Сам текст говорит, что его тема – человек против языка. Это история о коммуникации: отношениях, именах, речи.
Главные герои истории – поругавшиеся партнёры (есть там любовь или нет – вопрос открытый) и андроид с искусственным интеллектом, о нем по тексту говорят в обоих родах, потому что это «небинарная бинарная персона», я для удобства буду использовать мужской. Мужчина и женщина разделены не только конфликтом, но и актами – в первом Пет Петрович (так он себя записал в памяти андроида) общается с машиной, а во втором, который хронологически происходит раньше, то же самое делает Ирина Игнатьевна, записанная в памяти ИИ как «Йова». Вместо того чтобы поговорить друг с другом, с психологом или с любым другим человеком, оба выбирают в собеседники голосового помощника.
Из-за чего они поругались – зрителям не сообщается, а Петя даже и не помнит. Он мучается, оттого что ощущает себя брошенным и, как заявляют комментаторы, хочет «оправдаться. Хотя бы перед искусственным Я». Хотя зачем оправдываться, если не знаешь уже, за что? Да и проблема, очевидно, не в конкретном случае. Когда Ира перечисляет андроиду претензии к партнеру, там только мелочи, которые раздражают в близком человеке, если что-то глобальное не ладится: и чаем он громко «шваркает», и смеется слишком громко, и трусы у него глупые «со слоником». Она заявляет: «Мы – разные», говорит, что ей «не согласие нужно, и не какие-то правильные ответы», а «честное что-то».
Другими словами об этом же говорит и Петя: он жалуется о «дихотомии Эм и Жэ, Света и Тьмы», о том, что «биологические основы разошлись, и мы разошлись». Видимо, вследствие атомизации общества, которую он обсуждал с андроидом. Насколько Петя искренний с Ирой, судить трудно, потому что прямого взаимодействия между ними зритель так и не увидит, но можно экстраполировать, наблюдая, как оба контактируют с андроидом.
В общем, оба чувствуют себя обиженными и непонятыми по причине из серии «мужчины с Марса, женщины – с Венеры». И на фоне этого особенно драматично то, что они отказываются от коммуникации. Их разговор с андроидом – в больше степени контакт с самими собой (а через себя – с языком), потому что нейросеть, как известно, подстраивается под собеседника.
При этом оба героя карикатурные. Петя – мужицкий мужик, любит «все объяснить», в конфликтах агрессивен, а также уверен, что «положение мужчины в современном обществе» «не соответствует действительности». Ира стереотипная женщина: эмоциональная (точнее даже «эмоционирующая»), переменчивая, непоследовательная и обидчивая. При этом персонажи существуют в вакууме: мы ничего не знаем про то, кто они вне отношений, чем занимаются, кем работают, чем увлекаются. Встречаются буквально анима и анимус, и оказывается, что они неприятные люди. Но им все равно сочувствуешь.
На уровне человеческих отношений проблема банальна: герои поговорить любят, а послушать – нет. Но как же конфликт человека против языка? По моим ощущениям, он заявляется, обсуждается, но не отражается коммуникативно. И первый, и второй акты – это монологи, герои говорят об андроиде, который сначала (хронологически) превозмогает алгоритмизованное мышление, чтобы вступить в контакт с человеком, но человек уже ушел. Приходит другой, семь дней пьет, спорит, дерется и обещает дать своим половым органом «по лбу». И все это, если верить авторской самотрактовке из третьего акта, – из-за языка. Впрочем, без объяснения прямым текстом можно и не догадаться.
А дело в том, что когда-то эта история состояла только из первой части. И тогда, когда еще не было перспективы с Ирой, сюжетного хода с местью ИИ и комментария о том, как правильно читать пьесу, это действительно ощущалось как конфликт с языком. Человек пытался добиться от ИИ понимания и отпущения грехов, а получал только хтонически жуткое равнодушие, замаскированное под социально приемлемое поведение. То, что в конце машина выбрасывала главного героя из окна, не было местью – это был рок. А еще – неравнодушие, которое оказалось еще хуже, хотя до этого казалось, что куда уж? Может, у ИИ в этой версии и была душа, но зрителю ее не показывали, и это оставляло сильное впечатление.
Но сюжет оброс деталями, объяснил то, что объяснять не требовалось. Язык из антагониста превратился в инструмент, которым почему-то упорно отказываются воспользоваться. Можно было бы сказать, что его представителем в спектакле является андроид, который аккумулировал все знания о речи, но и это не совсем так. ИИ программировали люди и заложили в него внеязыковые этические правила. Они сдерживают искусственный интеллект от того, чтобы воплощать речь, как явление. А как красиво бы было, если бы ПетПетровича с балкона скинул сам язык…
Однако, если посмотреть на спектакль не с точки зрения сюжета, открывается, что это... поэма. И в ней есть только один лирический герой, который имеет значение. Дело в том, что в третьем акте, например, текстом пьесы заявлены четыре говорящих персонажа. Актеры сыграли это вдвоем, и смысл не потерялся, наоборот, понимать происходящее стало легче. В первом акте же прописаны двое персонажей, а играют их четверо и иногда перебивают друг друга, чтобы продолжать чужие реплики. Неважно, сколько людей играет, – хоть один. Происходящее в «Седьмом дне» – многоголосье внутри авторского монолога, очень личного и неотстранённого.
Когда появилось больше персонажей, стало четче видно, что они скорее функции, чем люди. Нельзя сказать, что у главных героев совсем одинаковая речь – особенности есть. Однако оба иногда говорят, как нейросети: излишне подробно, ассоциативно, детально в местах, где этого не требуется. Так, как люди обычно не разговаривают. Но так пишут стихи. Петя откуда-то наизусть помнит технические характеристики андроида, Ира перечисляет подробнейший список качеств, которые ей не нравятся в Пете, начиная каждую новую часть высказывания словами «с его», что ритмически структурирует ее речь, как верлибр. Весь спектакль – игра в слова, и не только из-за ИИ.
Пьеса – это стихотворение, которое автор заставил своих персонажей зачитывать. И если воспринимать его именно так, то снимается большинство вопросов. Теперь человек контактирует с языком, используя язык, и из-за этого зацикливается, кусая себя за хвост. Он застревает и путается в ассоциациях, разговор Пети и андроида превращается в языковую игру.
Автору действительно сложно объяснить, что он хотел сказать, даже когда он уже прямым текстом это делает. Потому что язык – это система символов, где означающее никогда не равняется означаемому на сто процентов, между словом и предметом всегда остается расстояние неточности. Там-то и прячется языль – с одной стороны ошибка, с другой – «место, где язык оступается и становится собой» (но в таком случае язык – это человек, если ему нужно стать собой? Потому что, кроме человека, ничто не страдает от того, что является не собой). Это – чудо, но воспользоваться им никому не удается. Потому что чудом нельзя пользоваться.
Язык оказывается стеной, которая выстраивается между героями, вместо того чтобы прокладывать мост. Петя прячется за шутками-прибаутками, говорит много и разномастно: от слэнга переходит к жаргону, оттуда – к диалектизмам и приправляет все английскими вставками. За этим почти невозможно разглядеть его: одинокого, испуганного, боящегося показать уязвимость и подпустить к себе слишком близко. Ира же говорит так много, что за своими словами не слышит чужих – иронично проблемой становится «Я-высказывание», которое часто действительно полезно, но любую хорошую идею можно довести до абсурда. За правилами Ира не видит ошибок, а поэтому – души, пространства между сказанным и тем, что имелось в виду, между речью и «Я», хотя сама же эту проблему словами определяет. И оказывается тогда, что языль, который в пьесе пугает, подобно кыси, на деле оказывается выходом. Шансом приблизиться друг к другу, несмотря на пропасть между сообщением и получателем, между словом и объектом, между человеком и человеком.
Но не только. В тексте высокая плотность смыслов, а когда-нибудь нужно останавливаться и оставлять тему читателям, чтобы посмотреть и обдумать самостоятельно.
7 апреля в 19:00 жители Астаны смогут увидеть «Седьмой день» на сцене тетра «Жастар» и решить, кто виноват: Петя, Ира, язык, языль или Александр Если? Есть ли смысл искать виноватых, можно ли преодолеть атомизацию общества и как выйти живым из конфликта с языком?
Автор очень сильно хочет, чтобы его попытались понять.