Марина Брусникина: Профессия режиссера неблагодарная — очень редко происходящее на сцене увлекает
9 февраля режиссер Марина Брусникина отмечает 65-летие. Сил, любви к профессии у нее хватает, кажется, на всех — на студентов Школы-студии МХАТ, где Марина Станиславовна заведует кафедрой сценической речи, на сплоченную труппу Российского молодежного театра, где уже три года она занимает должность главного режиссера, на молодых и смелых бунтарей в театре «Практика», где она является художественным руководителем. Об этом мы и поговорили.
С Мариной Брусникиной мы встретились в Российском академическом молодежном театре, в ее кабинете, откуда открывается панорама на Театральную площадь, утопающую в мириадах огоньков. Марина Станиславовна пришла сюда в качестве главного режиссера в 2023 году, уже поставив спектакли «Лада или радость» и «Дни Савелия». Первой премьерой сезона 2023–2024 стал вербатим «Здесь дом стоял», где старшее поколение артистов труппы делится воспоминаниями собственного детства — у каждого своя история, но приправлена она деталями, знакомыми каждому. Следующей постановкой стало «Лето Господне» по роману Ивана Шмелева. Режиссер обращается к разным эпохам, непохожим авторам и текстам, но неизменно одно — окутывающее тепло и нежность как к персонажам, так и к тем, кто сидит в зале. Марину Брусникину мы отвлекли от репетиции — идет работа над спектаклем «Иллюзия» французского драматурга Пьера Корнеля. С этой темы и начался наш разговор....
— Марина Станиславовна, почему сейчас вы выбрали пьесу, написанную в 17 веке?
— Я очень люблю стихотворную драматургию. В этом жанре есть свои вершины, и одна из них — Корнель. Мне нравится, что эту комедию особо никто сейчас не знает, — интересно ведь находить не скажу неизбитый, но не широко известный материал для сцены. Это прекрасная пьеса, в ней столько всего сошлось! Она очень добрая, а конфликт, на котором она строится, понятен всем — вечная тема взрослых, мешающих жить молодым людям, вопрос отцов и детей. И еще драматург так круто все придумал, что вся эта история имеет прямое отношение к театру, пространству, где всем хорошо. Мне хотелось сделать что-то радостное, чтобы и самим прожить какой-то период в иллюзиях, и чтобы зрителям дать эту возможность. Мне кажется, сейчас есть потребность в чем-то светлом, легком.
— А какой вы взяли перевод? Все же стихотворный текст, тем более написанный три столетия назад, сложно воспринимать сегодняшнему зрителю.
— Мы взяли блестящий перевод Михаила Кудинова (сделан в 1970 году. — «ВМ»). Да, я знаю, что многих пугает этот текст, и мне говорят: «Ой, как? Там ведь такие монологи огромные, столько пафоса! Совершенно ничего не ясно!». Но мне всегда там было абсолютно все понятно. Больше того, мне кажется, там очень живое слово, и написана пьеса очень лихо. Абсолютное удовольствие получаешь именно от того, как все это написано! По крайней мер, я так это чувствую и, надеюсь, актеры тоже.
Когда я предложила этот материал, артисты тоже испугались. Чтобы их успокоить, я сказала: «Ну хорошо, мы половину скажем своими словами». Все успокоились, а буквально через две репетиции уже и сами не давали мне ни строчки сократить, и мысль рассказать своими словами никому в голову больше не приходила — все полюбили этот текст.
Так что для меня пьеса Корнеля не неожиданный выбор — я очень-очень давно ее люблю и точно знала, что когда-нибудь поставлю.
— Стоит ли ждать в сценографии и костюмах реконструкции 17 века?
— Мы на самом деле уже плохо себе представляем, что было в ту эпоху. Да, понятно, что речь о театре барокко. Но ведь в современном театре столько возможностей! Мы живем в такой момент, что наше искусство впитало в себя невероятное количество опыта, стилей, жанров и вообще всего, что возможно. Уже какой-то постпостмодерн, метамодерн, выражающийся в сочетании всего со всем. Для меня этот материал очень сочетается с ходами современного театра, технологическими, визуальными средствами. В пьесе Корнеля явно звучит тема иллюзий. Вот и у нас в сценографии — иллюзия того времени. Именно это дает нам свободу в выборе стилистики.
— Вы сказали, что ищете неизбитые названия. Весь репертуар РАМТа сегодня так и выстроен — за исключением спектакля Алексея Владимировича Бородина (художественный руководитель. — «ВМ») «Горе от ума» в афише сплошь произведения, которые можно увидеть только здесь. Это принципиальная позиция?
— Я всегда старалась искать что-то особенное. В этом мой подход близок к взглядам Алексея Владимировича — он тоже старается найти всегда для театра не то, что идет везде. Три года назад я пришла сюда в качестве главного режиссера, и когда мы рассматриваем предложения других режиссеров-постановщиков, то для нас важно, чтобы они выбирали необычный материал. Нам хочется открыть зрителю новое — авторов, произведения.
— Но ведь это совершенно другая работа с публикой. Чаще всего спектакль выбирают из-за известных актеров либо из-за хорошо знакомых названий. А тут, получается, ключевым критерием становится доверие к РАМТу, это уже само по себе некий знак качества.…
— На доверии здесь очень многое строится. Это огромная заслуга самого Алексея Владимировича, команды, потому что здесь воспитана своя публика, и идет она всегда, рассчитывая на качественный разговор. Зрители здесь растут вместе со спектаклями с детства, всегда возвращаются. Тут очень умная публика.
Честно говоря, я даже предположить не могла, что так популярен будет спектакль «Лето Господне» по роману Ивана Шмелева. Интуитивно я понимала, что это грандиозный материал, который не имеет обширной истории постановок, а в Москве это вообще первый спектакль. Я не могла подумать, что весь наш огромный зал будет полностью заполнен, билеты — раскупаться заранее. Я мечтала о том, что эта работа окажется нужной зрителям, но совсем не ожидала такого успеха.
Поэтому я очень благодарна публике РАМТа — они приходят на совсем непростые спектакли. Тот же «Нюрнберг» ведь сложнейший материал, казалось бы, не для широкой аудитории. Но ведь тоже уже много лет аншлаги! Все это — рамтовский зритель.
— А какой зритель в театре «Практика»? Там ведь тоже поиск, но среди современного материала....
— Я хотела бы описать какой-то общий портрет, но меняется время, и вслед за ним публика. «Практика» существует уже 20 лет, то есть выросло уже целое поколение. Эдуард Бояков открыл этот театр совершенно в другой реальности. За эти два десятилетия очень многое изменилось. Поскольку в основном там работают молодые артисты и режиссеры, то туда приходят за экспериментами, парадоксами. В нашем камерном пространстве с публикой говорят очень открыто, откровенно.
— Говоря о современной драматургии, часто жалуются, что очень мало по-настоящему острых произведений, недостаточно авторов. А вы, работая с таким количеством новых текстов, как бы охарактеризовали процесс?
— В какой-то момент, наоборот, было очень много современной драматургии, очень разной по своей сути. Я была ридером во многих конкурсах и, отсматривая этот огромный поток, видела, как много желающих писать, и среди этого массива попадалось очень много интересного — ведь отображены чувства, мысли людей нашего времени. Но сейчас я уже занимаюсь этим гораздо меньше. По-прежнему будучи в поиске современной драматургии, мой интерес сейчас все же в другом. Поэтому не могу однозначно охарактеризовать процессы, которые происходят прямо сегодня.
— А в чем сейчас ваш интерес? Среди ваших недавних премьер в РАМТе и вербатим «Здесь дом стоял», и «Лето Господне» по Шмелеву, то есть классическое произведение….
— Первый спектакль, который вы назвали, — это конкретная задача, которая шла изнутри труппы. Мы рассказали об артистах, которые здесь давно живут и работают, для которых театр — второй дом. А Шмелев — классический ли, разве широко известный? Он никогда в театре не существовал на большой сцене. «Иллюзии» Корнеля тоже очень давно не ставили. Но сейчас я ощущаю это как взгляд назад, что ли, анализ того, что было. Такой момент, наверное.
— Я подумала о том, что, может быть, это связано не только с вашим личным восприятием. Как будто сейчас в целом у нас у всех есть стремление разобраться в прошлом, собрать воедино какие-то кусочки мозаики….
— Да, мы остановились и смотрим по сторонам, много оглядываемся назад, пытаемся там найти какие-то коды. Я боюсь это определить как общую тенденцию, но во всяком случае это мое ощущение.
— Марина Станиславовна, а что для вас успех? Как определяете, что спектакль получился?
— Во многом это внутренние критерии. Но есть какие-то вещи внешние, допустим, когда это востребовано публикой. Я понимаю, что все сделано не зря, когда это нужно людям. Важно и мнение тех, кто мне дорог, когда они делятся своей оценкой, впечатлениями, — тогда понимаю, сделала правильно.
Что такое успех.… Для меня, наверное, главное — доверие. Когда ты можешь отвечать за то, что ты делаешь, когда люди тебе доверяют время, деньги, огромное количество профессионалов, от актеров до бутафоров, включаются в твою идею. Когда есть возможность работать дальше, когда мне доверяют — это самое важное.
— Любой эксперимент, допустим в «Практике», не всегда находит отклик у широкой аудитории. Или все же зритель всегда оценивает удачные находки?
— Бывает по-разному. Выстраивая репертуар, мы просчитываем, что в сезоне должен быть хит, а должно быть что-то экспериментальное. Но случается, что мы берем интересных с точки зрения парадоксальности и смелости резидентов, а публика их категорически не принимает, и тогда мы расстаемся. Что-то угадываем, где-то можем просчитаться — это постоянная, непрерывная работа.
— А что такое вообще эксперимент в современном театре, когда кажется, что все уже было?
— Для меня важно, чтобы это был свежий материал или, даже если текст известный, оригинальный взгляд на него, трактовка или интерпретация. Ребята молодые, современные, совсем по-другому на многие вещи смотрят, иначе мыслят и выражают себя. Дело часто не в новой форме, а в коллаборации уже известных форм. Музыка, сценография, как все сочетается друг с другом. Бывает, что новизна эксперимента — это какое-то сочетание того, что уже было, в неожиданном варианте. Ну, как смешать в салате то, что никто никогда не смешивал. Так и рождается нечто абсолютно новое, что даже предположить никто не мог.
— Когда вы приходите в зал как зритель, у вас часто возникают мысли, что вот тут хорошо было бы по-другому, а эту сцену вы иначе бы сделали?
— В этом смысле профессия режиссера неблагодарная — очень редко бывает, что происходящее на сцене увлекает настолько, что ты полностью отдаешься впечатлению. Обычно я анализирую, параллельно всегда идет режиссура, даже если материал совершенно не мой, я никогда сама не взяла бы его в работу.
— Ваш путь всегда был связан со Школой-студией МХАТ. Окончив курс Олега Ефремова, вы практически сразу стали преподавать в альма-матер. Сейчас в связи с назначением нового ректора (после ухода из жизни Игоря Золотовицкого на должность был назначен Константин Богомолов. — «ВМ») очень много дискуссий и рассуждений о том, что такое традиции Школы-студии. В чем они для вас?
— Я очень хорошо понимаю, что в этой школе есть мощнейшая база. Она строится на конкретной методологии. Понятно, что наследие Станиславского принадлежит всем. Но в Школе-студии всегда мастерство передавалось из рук в руки. За долгие годы работы я вижу, насколько разные тут были ректоры, руководители курсов и мастера, педагоги. Но в традиции Школы-студии — понимание и принятие друг друга. У всех свои точки зрения, внутри множество творческих споров, но вместе с тем это очень дружная школа, камерная, невероятно творческая. В традициях и открытость. Никогда и никто в этих стенах не скажет: «Туда не ходи, это не смотри!». Наоборот, все внимательно относятся к театральному процессу. Это и есть настоящая влюбленность в профессию. И еще здесь я никогда не сталкивалась с тем, что в своей «Этике» Станиславский называл словом «контора». Вот тут этого никогда не было — все живые, творческие люди. Как правило, педагоги — действующие артисты, режиссеры. У всех параллельно занятость в театрах, и от этого очень много информации о том, что происходит за окном. Это та школа, в которой всегда можно было спокойно экспериментировать, предлагать свое видение. Школа всегда была такой благодаря доверию к людям, открытости ко времени. Поэтому и выпускники — одна большая семья, со всех курсов, со всех лет. Какое-то это удивительное место с очень человеческими, крепкими взаимоотношениями внутри.
— Если семья, то ведь и принимают сюда не каждого. Талант, одаренность — понятные критерии, но что еще важно, когда выбираете абитуриентов? Как понимаете, что они войдут в эту семью?
— Начиная работать с курсом, сначала ты видишь очень много разных индивидуальностей, и порой кажется, что их просто невозможно «притереть», между ними могут случаться дикие конфликты. А потом они складываются в сильный коллектив, где нет никакой нездоровой конкуренции или борьбы. Бывает, что кто-то не приживается, не входит в эту систему, тогда уже отчисляем. А иногда кто-то просто не выдерживает. Театр — трудное дело, а студенты очень много работают, они загружены так, что кто-то просто физически не тянет такого ритма. Но у нас собрались такие сумасшедшие, увлеченные люди, занимающиеся созданием иллюзий с полной отдачей.
— Вы как-то говорили, что у вас, как правило, всегда одновременно минимум три работы. Складывается впечатление, что вы так удивительно нашли свое место, свою любовь в профессии. Но были ли кризисы, когда хотелось все бросить, или всегда дорога была гладкой?
— Может быть, так кажется со стороны, что все легко складывается. Но нет, были разные этапы, порой очень сложные. Именно то, что я работала в разных местах, меня всегда и спасало. Я понимала, что если где-то меня что-то не устраивает, то я прихожу в Школу-студию, а тут все круто. Или наоборот. Многообъектность — это вообще мое любимое слово, я в педагогике его все время использую. Считаю, что многообъектность приносит невероятный результат. Меня она спасала всегда от каких-то глобальных депрессий, желания все бросить. Бывают моменты, когда просто очень устаешь, и нет сил, хочется, чтобы нагрузки было меньше. А потом думаешь: «Господи, сколько людей, наоборот, мечтают о том, чтоб было столько работы, сколько у тебя!». И ничего — берешь себя в руки и идешь дальше.
— В дни рождения мы часто подводим итоги. Что бы вы сейчас назвали главным?
— То, что я востребована, что у меня есть еще что-то, что я могу сказать, что я могу быть нужна и полезна в этой профессии. И что мне до сих пор все интересно!
ДОСЬЕ
Заслуженная артистка России, режиссер Марина Брусникина родилась 9 февраля 1961 года в Москве. В 1982 году окончила Школу-студию МХАТ, курс Олега Ефремова. В 1985 году была принята в труппу МХТ имени А. П. Чехова, где состояла по 2003 год. С 2002 года работает в МХТ как режиссер-педагог. С 2009 по 2023 год — помощник художественного руководителя МХТ имени А. П. Чехова. С 2018 года — художественный руководитель театра «Практика». С 2023 года — главный режиссер РАМТа. Спектакли Марины Брусникиной можно увидеть в РАМТе, Театре Et cetera, Театре Ермоловой, Театре на Бронной, МХТ имени Чехова, театре «Практика» и на других площадках.