Яблоневый цвет в утренней дымке
В том, как мы читаем «Три сестры» Чехова, всегда есть доля высокомерия. Мы знаем, кто тут прав, кто виноват, кто «милый человек», а кто — «шершавое животное», которое портит жизнь трем прекрасным сестрам. Мы знаем это уже сто лет. И вдруг — спектакль «Три» в галерее «Другое дело» в усадьбе Голицыных на Старой Басманной, после которого выходишь на улицу и понимаешь: ничего я не знаю. Или последними словами чеховской драмы: «Если бы знать, если бы знать…»
В угловой комнате флигеля усадьбы Голицыных на Старой Басманной стоит двухсотлетний стол. Кружевная скатерть, пара подсвечников, портрет Чехова — он будет смотреть и слушать. За этим столом — три женщины. Они не знакомы, но они — одна плоть. Лидия, Наташа, Софочка. Одна умерла от инфлюэнцы в 1915-м, другая хоронит сына, погибшего в революцию, третья доживает свой нищенский век в начале восьмидесятых. У них нет ничего общего, кроме крови и одной большой, на всех, обиды.
Этот спектакль — редкая вещь. Потому что розовое платье с зеленым пояском — это та самая безвкусица, которая бесила Андрея Прозорова в его жене Наташе. Та самая деталь, из которой Чехов, как из зерна, вырастил образ мещанки, душительницы прекрасного. А теперь представьте, что эту женщину можно выслушать.
Драматург Ольга Погодина-Кузмина (в спектакле она выступает как автор идеи) сделала невозможное: дала слово тем, у кого его не было. Наташа, жена Андрея, которую муж называл «шершавым животным». Ее дочь Софочка, которая в старости осталась одна — с глазами ребенка, с лавочки у подъезда. И Лидия — выдуманная жена того самого Протопопова, с которым у Наташи был «романчик». Только вот Лидия живет в 1915-м, и она — из той же породы, что Маша и Ирина, изнеженный цветок дворянской оранжереи. Три женщины, три времени, три правды. И один стол, за которым им предстоит выяснить, кто из них «правее».
Режиссер Екатерина Половцева делает театр, который сегодня почти исчез. Скатерть, коврик, два софита, несколько антикварных предметов из галереи «Другое дело». На первый план выходит человек и укрупняется до размеров вселенной.
Поначалу замысел существовал как радиоспектакль и читка в пользу фонда Нелли Уваровой «Наивно очень». Но в какой-то момент актрисам стало тесно в рамках. Захотелось просто дать Наташе «проораться». И вот тут случилось чудо: оказалось, что у каждой из нас в голове есть внутренний собеседник, с которым мы всю жизнь выясняем отношения. Ты можешь уйти из любой комнаты, уволить любого человека, развестись с мужем. Но ты не можешь уйти от этого внутреннего разговора. И пока тебе кажется, что всё хорошо, ты на самом деле воюешь.
В спектакле три монолога. Выстроены они по законам музыки: вступление, кульминация, финал. Первый — Лидии (Татьяна Волкова), сбивчивый, нервный, от которого веет уходящим миром. Потом — Наташин. Это центр тяжести. Его должна была играть Нелли Уварова — и это была бы роль, после которой Наташу, кажется, впервые можно было бы обнять. На премьерных показах спектакля роль Наташи исполняла именно она. Но не так давно Нелли сломала ногу. Врачи сказали: нельзя. И тут начинается история про то, как театр — это судьба.
И 27 февраля на очередном показе спектакля вместо Уваровой выходит Елена Плаксина, актриса «Современника». Она много лет играла Наташу в постановке Галины Волчек. Играла ту самую, «чеховскую», неприятную. А теперь ей предстоит сыграть другую — ту, что доказывает: я не животное, я просто хочу жить и быть счастливой. Плаксина и Волкова знают друг друга со времен ГИТИСа, режиссер Половцева знает их обоих двадцать лет. Так что замена — это не ломка, а продолжение. В театре это называют счастливым случаем.
Третий монолог — Софочки. Его играет Татьяна Шатилова. Ее героине под восемьдесят. Она одинокая старушка, каких полно у любого подъезда. Любопытная, обидчивая, льнущая к матери и обвиняющая ее во всем сразу. Она говорит что-то про «захудалый род» и просит помочь с документами. И когда она произносит свои реплики, становится страшно. Потому что за этой женщиной — вся страна, весь двадцатый век, вся та жизнь, которая не сложилась.
В какой-то момент Наташа кричит портрету Чехова: «Ты бросил нас!» И это, пожалуй, главная реплика. Потому что Чехов и правда бросил своих героев на полпути. Он дал им страдание, но не дал надежды. А они — Лидия, Наташа и Софочка — хотят быть услышанными. Им есть что сказать друг другу. Им есть что предъявить.
Этот спектакль театральные критики называли «новый московский сентиментализм». Звучит немного иронично, но по сути — правда. Сентиментализм ведь не про слезы в три ручья. Он про ценность частного человека. Про то, что жизнь каждого — будь то дворянка, мещанка или старуха с лавочки — достойна того, чтобы ее прожили на сцене. Когда нам больно за Лидию, умершую от какой-то дурацкой инфлюэнцы, за Наташу, потерявшую сына, за Софочку, которую никто не ждет, — нам больно за себя. Мы смотрим на них, а видим свое.