«Фантастические твари»: животные, которые нас удивили в 2025 году
Внутреннее ухо для магнитного поля
Фантастические твари – это те, которые удивительным образом устроены и удивительным образом себя ведут. И номером первым у нас идёт целый класс тварей, удививших нас своим устройством, удививших тем сильнее, что изучены они как будто донельзя. Это птицы. Известно, что они способны ориентироваться по магнитному полю, но вот механизм магнитного чувства остаётся во многом загадкой. По одной версии, птицы буквально видят магнитное поле благодаря квантовым эффектам в белках сетчатки глаза – у этой гипотезы есть весомые подтверждения. По другой версии, у них задействованы кристаллы магнетита, которые движутся при изменениях поля и действуют на рецепторы. Однако тут никак не удаётся найти те самые рецепторные клетки, которые будут чувствовать перемещения кристаллов. Есть и третья версия – что птицы чувствуют магнитное поле внутренним ухом, но во внутреннем ухе у них нет никаких магнетитовых частиц.
(Фото: Anand Ramavath / Unsplash.com)
В ноябрьской статье в Science говорится, что птичьему внутреннему уху никакие магнетитовые частицы не нужны – вместо них работает ток индукции. Он возникает в жидкости, заполняющей полукружные каналы внутреннего уха, при изменении в магнитном поле и действует на электрочувствительные клетки, которые сидят там же, в полукружных каналах. Они расположены в трёх взаимно перпендикулярных плоскостях, так что птица с их помощью получает трёхмерное представление о магнитном поле. В дальнейшем предстоит понять, как разные параметры магнитного поля воспринимаются клетками полукружных каналов, и как «магнитная» информация, которая идёт от них, согласовывается с той, которая идёт от глаз.
Горячие амёбы
Рекорды термоустойчивости среди живых организмов принадлежат археям и бактериям, населяющим морские и наземные горячие источники. Архея Methanopyrus kandleri способна жить при 122 °С, и её пока в этом никто не переплюнул. Эукариоты тут далеко позади: верхняя граница для клеток человека и вообще млекопитающих составляет около 43 °С (имеются в виду именно отдельные клетки, а не многоклеточные организмы, которые за счёт системной терморегуляции могут справиться с жарой), а температурный рекорд у эукариот составляет всего 60 °С, и принадлежит он некоторым грибам и красным водорослям.
Амёба Incendiamoeba cascadensis. (Иллюстрация: Rappaport, H. B. et al., bioRxiv, 2025)
Впрочем, тут будет точнее сказать «составлял», потому что этот рекорд побит новой амёбой, открытой в геотермальных источниках национального парка Лассен-Волканик в Северной Калифорнии. Эта амёба, названная Incendiamoeba cascadensis, вполне хорошо себя чувствует при обычной температуре источника в 57 °С, продолжает делиться при 63 °С и продолжает двигаться при 64 °С. Амёба теряет активность только при 70 °С, но при этом гибнет, а обращается в цисту. Так называют форму существования целого ряда различных одноклеточных, когда они под влиянием неблагоприятных факторов образуют защитную оболочку и как бы засыпают в ожидании экологических перемен. Если «уснувшую» амёбу остудить, активность к ней вернётся. Механизмы термоустойчивости I. cascadensis исследователи пока не изучали. Может быть, кроме неё есть и другие сверхтермоустойчивые простейшие, но даже если эта амёба такая одна, она всё равно заставляет иначе взглянуть на эволюционно-экологические возможности эукариот.
Червь-химик
Экстремальную устойчивость другого рода демонстрирует многощетинковый червь Paralvinella hessleri. Он обитает на больших глубинах рядом с гидротермальными источниками, через которые из земной коры выходит чрезвычайно горячая вода, насыщенная разными неорганическими соединениями. Помимо полезных соединений, из этих источников выходят также и вредные вещества. В частности, там, где живёт P. hessleri, в воде много токсичных соединений мышьяка. Среди многощетинковых червей есть такие, которые могут накапливать в себе некоторое количество мышьяка без вреда для себя. Но количество мышьяка в тканях P. hessleri на порядок больше, чем у других червей с мышьяком. P. hessleri на вид жёлто-оранжевый, и, как показали исследования, такую окраску ему придают нерастворимые гранулы, в состав которых входит мышьяк. И желтоватая окраска, и гранулы есть не только на наружных покровах, но и в кишечнике, и в частях тела, задействованных в дыхании – иными словами, мышьяк в нерастворимом виде накапливается у P. hessleri в клетках, которые соприкасаются с морской водой.
Многощетинковый червь Paralvinella hessleri, жёлтый от аурипигмента. (Фото: Wang H, et al., PLOS Biology (2025))
Гранулы оказались минералом аурипигментом – сульфидом мышьяка состава As2S3. Рядом с гидротермальными источниками в воде растворено много сероводорода, который тоже токсичен. Червь P. hessleri обезвреживает сероводород и растворимые соединения мышьяка, соединяя серу с мышьяком в As2S3. Он тоже может быть токсичен, но в силу своей очень небольшой растворимости его ядовитые свойства оказываются намного слабее, недели у других мышьяковых соединений. В клетках червя сульфид мышьяка откладывается в специальных мембранных пузырьках-вакуолях, в которых мышьяк встречается с сероводородом. Можно сказать, P. hessleri убивает одним выстрелом двух зайцев, обезвреживая токсичные вещества друг об друга.
Свинцовые рептилии
Чем-то похожи на этого червя коричневые анолисы из окрестностей Нового Орлеана. У них как-то измерили уровень свинца в крови, и оказалось, что он у них больше, чем у любых других живых существ – в среднем 9,5 микрограмм в миллилитре. И это именно что в среднем, потому что у одного анолиса свинца в крови было 31,92 мкг/мл. Свинец токсичен, и для человека концентрация в 0,45 мкг/мл уже означает серьёзные медицинские проблемы. Но у анолисов, судя по всему, никаких проблем не было.
Коричневый анолис. (Фото: Ron Masters / Flickr.com)
Им устраивали тесты на равновесие, на выносливость и на скорость, заставляя их бегать на беговой дорожке, и анолисы со свинцом показывали те же результаты, что анолисы без свинца. Симптомы отравления, вроде летаргии, потери аппетита и сниженной выносливости, появлялись у них лишь при концентрации свинца в крови около 100 мкг/мл. Исследователи попытались выяснить, какие защитные механизмы работают у анолисов, но чёткого ответа пока нет.
Нерв с запасом
Ещё одни удивительные рептилии в нашем списке – хамелеоны. К их стреляющему охотничьему языку, способности менять окраску и умению смотреть одновременно в разные стороны добавилось особое устройство зрительного нерва. У хамелеонов, как у всех позвоночных, от каждого глаза отходит зрительный нерв, который, вообще говоря, ограничивает подвижность глаза. Но глаза у хамелеонов сверхподвижны: они могут смотреть хоть назад, хоть вперёд, хоть вверх, хоть вниз, не поворачивая головы. Очевидно, в их зрительном нерве, в его соединении с глазом есть какие-то особенности.
Йеменский хамелеон. (Фото: Tylwyth Eldar / Wikimedia)
Хамелеоньими глазами исследователи интересовались буквально со времён Аристотеля, выдвигая самые разные предположения, как они устроены. Казалось бы, что тут предполагать, достаточно препарировать должным образом хамелеона, и увидишь всё, как там у него устроено. Однако некоторые анатомические тонкости не выдерживают тех методов, которыми хамелеонов обычно изучали, и как там у них обстоят дела со зрительным нервом, не было понятно буквально до сегодняшнего дня. И вот в прошлом году мы узнали, что зрительный нерв у хамелеонов попросту с запасом: та его часть, которая подходит к глазу, образует спиральную петлю или полупетлю – избыток в длине нерва у разных видов может отличаться, но, так или иначе, он есть. Можно сказать, что глаза у них находятся на слишком свободном нервном «поводке».
Вообще, если глаз двигается сам, значит, ему это позволяет эластичный зрительный нерв. У грызунов, к примеру, он идёт волнообразной линией, добавляя подвижности глазам мышей, крыс и пр. То есть самый общий принцип тут в каком-то смысле тот же, что и у хамелеонов, просто у них он выражен особенно сильно. Другой вариант – практически неподвижные глаза и очень подвижная шея, как у сов. У хамелеонов шея двигается плохо, так что у них для увеличения обзора изменился зрительный нерв.
Грибная защита
Живущие в Японии клопы Megymenum gracilicorne из группы щитников грибами прикрывают своё потомство от наездников. Для многих насекомых нет врагов страшнее, чем наездники. Это исключительно умелые паразиты, точнее, паразитоиды – личинки наездников живут в хозяине, медленно поедая его, пока не съедят всего, взрослые же насекомые живут сами по себе. Естественно, у многих жертв наездников в эволюции появлялись методы защиты, и вот клопы M. gracilicorne, как было сказано, научились для этого использовать плесневые грибки.
Самка клопа M. gracilicorne; на задней ноге видно место с белым грибным мицелием. (Фото: Minoru Moriyama / National Institute of Advanced Industrial Science and Technology)
На задних конечностях у них есть утолщение, которое обычно принимали за орган слуха (они у насекомых могут располагаться в разных местах). Но такое утолщение есть только у самок, и часто оно покрыто какой-то белой субстанцией – такой же, какую часто видят на кладках клоповых яиц. Присмотревшись к этой субстанции, исследователи выяснили, что она представляет собой нити грибного мицелия, который растёт не пористой стенке ноги, причём поры соединены с железистыми клетками. Отложив несколько яиц в ряд, самка коготком одной ноги царапает грибницу на другой ноге, присыпая кладку фрагментами мицелия. Гриб разрастается – за три дня толщина грибной сетки достигает 2 мм, и все яйца оказываются прикрыты. Со стороны это выглядит так, как будто кладка поражена патогенной плесенью, но с яйцами на самом деле всё хорошо. Анализ грибной ДНК показал, что плесень образована несколькими разновидностями грибов, которые входят в то же семейство, что и знаменитые зомбификаторы кордицепсы. Однако их есть много разных видов, и у клопов живут те, которые им не вредят.
Наездники Trissolcus brevinotaulus, паразитирующие на клопах, приблизиться к «заплесневелым» яйцам просто не могут. По всей видимости, это чисто физическая защита, то есть что-то вроде колючей проволоки или плотной сетки рабицы, которую наездники просто не могут преодолеть. Появившись на свет, молодые клопы уносили с собой на ногах образцы грибницы, но теряли её после первой же линьки. То есть в будущем самки должны откуда-то брать эти грибы, причём они должны отличать полезные грибы от опасных. Возможно, отбор грибов происходит благодаря тем железам, которые выделяют секрет через поры на ноге там, где клопы носят свои грибы.
Половые формальности японских палочников
На редкость странно устроена половая жизнь палочника Ramulus mikado, обитающего в Японии. Как известно, у некоторых животных самки могут оставлять потомство без участия самцов. Это называется партеногенез – новый организм формируется из неоплодотворённой яйцеклетки. Самцы у видов с партеногенезом вполне существуют и могут принимать участие в размножении. Здесь есть разные варианты, но обычно партеногенетическое размножение сочетается с обычным, и оба они решают разные популяционно-экологические задачи.
Палочник Ramulus mikado. (Фото: re_nebel / iNaturalist)
Однако у упомянутых палочников партеногенез зашёл настолько далеко, что существование самцов стало бессмысленным. Самцы R. mikado встречаются крайне редко, но если самец и самка всё-таки нашли друг друга, происходит вполне обычное спаривание – половой аппарат у самцов позволяет выполнять все необходимые действия. Однако, как показал генетический анализ, в потомстве самок после спаривания нет никаких следов самцовых генов. Самцы R. mikado полностью стерильны, и никакого смысла в спаривании для них нет. И хотя половые органы у самцов вполне функциональны, у самок они уже начали деградировать. Обычно у видов с партеногенезом даже редко встречающиеся самцы вполне способны оставить потомство. Но, видимо, эти палочники живут с партеногенезом так долго, и он их настолько устраивает, что у вида отпала потребность в размножающихся самцах. Интересно, правда, откуда они у R. mikado до сих пор берутся.
Рыбы помнят людей
Когда говорят про интеллект животных, обычно имеют в виду приматов, или врановых, или попугаев – действительно, известных умников животного царства. Но это не значит, что все остальные глупые – возможно, они просто мало изучены. Недавние эксперименты с морскими карасями в Средиземном море показали, что они узнают человека, который их кормит. (Стоит уточнить, что семейство Морских карасей, или Спаровых – это не те пресноводные караси, к которым привыкли мы и которые относятся к семейству Карповых.) Изначально исследователи занимались другими вещами, но в какой-то момент они заметили, что некоторые рыбы, обитающие рядом с исследовательской станцией, плывут за аквалангистами и подхватывают корм, который те припасли совсем для других целей. Возникла мысль, что рыбы запомнили, что люди тут занимаются какими-то делами, и что от них можно чем-то поживиться. И тут возник вопрос, способны ли рыбы отличить одного человека от другого.
Исследователи поставили эксперимент, который стоит того, чтобы описать его ещё раз полностью. Аквалангист в красном жилете погружался под воду и плыл 50 метров, одновременно предлагая рыбам корм; происходило это в том месте, где рыбы достаточно часто видели дайверов и уже привыкли к ним. Так повторялось раз за разом; в какой-то момент человек снимал красный жилет, а корм придерживал у себя, пока не проплывал все 50 метров. Смысл был в том, чтобы привлечь внимание рыб, приучить их к тому, что дайвера можно не только не бояться, но даже ждать угощения. Однако рыбы не должны были рассчитывать на немедленное угощение – им нужно было проплыть за ним какое-то расстояние, чтобы что-то получить. За двенадцать дней такого обучения набралось примерно два десятка рыб, которые привыкли и к дайверу, и к кормёжке; у них были характерные особенности в облике, по которым их можно было отличить от других, и некоторым из них исследователи даже дали имена.
Рыба, изучающая дайвера-экспериментатора. (Фото: MPI of Animal Behavior/ Maëlan Tomasek)
И тут к рыбам начали спускаться сразу два аквалангиста. Их ласты отличались формой и цветом, плыли они в разные стороны, и если один кормил рыб всегда, то второй их не кормил никогда. К дайверам выплывали те самые два десятка обученных рыб, которые в новой ситуации поначалу не знали, за кем плыть. Но потом число рыб, которые присоединялись к дайверу с кормом, с каждым разом начало расти. То есть они поняли, что от одного из них угощения не дождёшься, и, что главное, они научились их отличать друг от друга. Исследователи специально анализировали поведение рыб, чтобы убедиться, что дело не в том, что они просто привыкли плыть за конкретным дайвером, и не в стадном инстинкте, когда рыбы просто плывут друг за другом. Рыбы действительно проверяли, что будет, если плыть за одним человеком и за другим, и потом делали выводы.
Когда потом те же дайверы надели полностью одинаковое снаряжение, рыбы начинали их путать. Это говорит о том, что они действительно учились отличать людей по характерным внешним чертам, которые было достаточно просто заметить. Лица у дайверов закрыты масками, и вряд ли стоило ожидать, что рыбы быстро научатся различать под ними человеческие физиономии. Но, возможно, если дать им достаточно времени, то они смогут всмотреться и в черты лица, или, в крайнем случае, в особенности телосложения. Во всяком случае, рыбы явно пытались изучить людей поподробнее: по словам исследователей, они подплывали к маскам едва ли не вплотную. Человек, а тем более человек в акваланге – не слишком привычный объект для рыб; и это лишний аргумент в пользу высокой когнитивной пластичности рыбьего мозга. Рядом со станцией, где проводили эксперименты, обитает несколько десятков видов рыб, но наиболее старательными и сообразительными оказались чернохвостая облада и карась-многозуб. Участие в эксперименте было для рыб добровольным, так что эти два вида оказались самыми любопытными. Возможно, ещё какие-то рыбы способны так же быстро научиться различать незнакомые вещи, но выяснить это можно только в дальнейших исследованиях.
Мышиная реанимация
Вид потерявшего сознание будит в нас (во всяком случае, во многих из нас) сильное беспокойство – мы видим, что с ним что-то не так, и нужно что-то предпринять, даже если этот человек нам абсолютно посторонний. Оказалось, так же поступают обычные мыши. Если мышь обнаруживает рядом собой другую мышь, которая погружена в наркоз, то она начинает обнюхивать и лизать наркотизированную мышь, покусывать её в рот и язык и даже пытаться вытащить ей язык из пасти наружу. Покусывание и вытаскивание языка также имеют место, когда живая мышь сталкивается с мёртвой, а вот со спящими мышами это проделывается крайне редко. Хлопотание вокруг рта неподвижного товарища выглядит так, как если бы мышь старалась избавить рот от возможных посторонних объектов, как если бы она пыталась облегчить дыхание. Попытки вытащить язык могут преследовать ту же цель – сделать так, чтобы он не завалился в глотку и не закрыл дыхательные пути. Что же до первоначального обнюхивания и облизывания, то это можно уподобить тому, как мы трогаем и тормошим потерявшего сознание, хлопаем его по щекам и т. д., чтобы сенсорные импульсы извне достучались до его мозга. Активность, с которой мыши пытаются привести в чувство другую мышь, зависит от того, насколько они друг друга знают: близких знакомых мыши старались «реанимировать» особенно активно.
(Фото: Jasmin777 / Pixabay.com)
При этом исследователи, наблюдавшие за реанимирующими мышами, особо подчёркивают, что дело было не в желании получить в ответ какое-то приятное социальное взаимодействие, и не в новизне ситуации (то есть мыши нюхали, лизали и кусали бессознательного товарища не потому, что им вдруг повстречался новый объект, который пробудил их любопытство). Когда мышь приходила в себя, обнюхивание-покусывание-вытаскивание языка прекращалось. В двух статьях в Science, которых описывается мышиная реанимация, говорится и о нейробиологических реакциях, сопутствующих такому поведению.
Листоносы нападают из засады
Ещё одни фантастические мыши, на этот раз летучие – южноамериканские бахромчатогубые листоносы. Они, как оказалось, одни из самых эффективных хищников на свете, потому что не тратят силы на постоянный охотничий полёт и ловят очень крупную добычу. Вообще это очень маленькие летучие мыши, их масса составляет около 30 грамм. Их добыча – насекомые и лягушки. И вот как раз с лягушками связан один экологический парадокс, который исследователи хотели прояснить.
Крупный хищник охотится на крупную добычу, при этом охота у него далеко не всегда заканчивается удачно, и нельзя сказать, что его добыча чрезвычайно многочисленна. Заяц может убежать от волка или рыси, зебра может вовремя заметить подкрадывающихся львов и т. д. Но у крупных животных, в том числе и хищных, не очень интенсивный обмен веществ, а крупная добыча даёт сразу много энергии. То есть большой хищник может позволить себе долго искать еду. У мелких животных обмен веществ намного интенсивнее, запас калорий у них небольшой, и они вынуждены есть едва ли не всё время. Поэтому еда у них должна быть такая, которая распространена повсеместно и которую легко добыть. Наиболее характерный пример – грызуны, а также летучие мыши, охотящиеся на многочисленных насекомых.
Бахромчатогубый листонос атакует лягушку. (Фото: Grant Maslowski / Aarhus University)
Однако среди летучих мышей есть такие, которые охотятся на амфибий, мелких зверей и пр. Южноамериканские бахромчатогубые листоносы, например, очень любят лягушек вида Engystomops pustulosus. И дело не столько в том, что с лягушкой труднее справиться, сколько в том, что их просто меньше, чем тех же насекомых (хотя они, разумеется, намного крупнее). Мы представляем, как охотятся летучие мыши: они носятся туда-сюда, прощупывая пространство ультразвуковым эхолотом на предмет еды. Такой чрезвычайно активный способ охоты у очень маленьких зверей требует очень много еды, и исследователи хотели с помощью датчиков узнать, каким образом листоносы добывают себе много лягушек.
Но оказалось, что листоносы охотятся по-другому. Они сидят – точнее, висят на одном месте и ждут, откуда послышится лягушачий голос. Их слух позволяет различать брачные сигналы амфибий, и услышав лягушку, листонос знает, куда смотреть и эхолоцировать. В неподвижности листоносы проводят 89% времени, слушая, так сказать, звуки ночи. Атакующий полёт редко бывает дольше трёх минут, вообще же медианное время атаки составляет 8 секунд. При этом успех сопутствует листоносам примерно в половине случаев. Отчасти их можно сравнить с хищниками-засадчиками, только вряд ли листоносы беспокоятся о том, чтобы их в засаде не было видно. И они намного эффективнее крупных зверей: у львов доля удачных нападений составляет около 14%, а у белых медведей вообще около 2%. (Возможно, если бы у львов были крылья и эхолот, они могли бы сравниться в этом смысле с бахромчатогубыми листоносами.)
Притом листоносы действительно добывают очень крупную добычу. Так-то лягушки E. pustulosus невелики, массой всего 2 грамма, но и листоносы не то чтобы гиганты. Когда листонос добывает E. pustulosus, то это как если 70-килограммовый человек разом съедает 5-килогаммовый обед. Мелкие E. pustulosus – не единственный интерес листоносов. Иногда они добывают лягушку Hypsiboas rosenbergi, масса которой 20 грамм, то есть почти столько же, сколько весят они сами. Съедают они всё сразу, и чем крупнее добыча, тем дольше они едят – судя по аудозаписям датчиков, которые навешивали на летучих мышей, самый долгий обед листоноса длился 84 минуты.
Многоквартирное растение
В наш список удивительных животных затесалось два растения, которых было бы жалко не упомянуть. Первое – сквамеллярия из тропических лесов Меланезии. Точнее говоря, это не один вид, а несколько, объединённые в небольшой род. Выглядят сквамеллярии как крупные волосатые клубни, из которых торчат стебли с листьями и цветками. Они эпифиты, растущие на деревьях. Деревья им нужны просто как опора, ни питательные вещества, ни воду они у них не берут, обходясь собственным фотосинтезом и впитывая влагу из воздуха и осадков. Кроме того, некоторые виды сквамеллярий получают подкормку от муравьёв. Их клубни пронизаны множеством ходов и камер, в которых располагаются муравьи нескольких видов. Муравьи в буквальном смысле удобряют свой дом: сквамеллярия впитывает некоторые соединения из муравьиного мусора, который накапливается во внутриклубневых ходах. В свою очередь, от растения муравьи получают не только убежище, но и нектар.
Волосистый клубень с торчащими ветками – Squamellaria wilsonii. (Фото: John Game / Wikipedia)
Исследователей в связи с муравьями и сквамелляриями долго занимал один парадокс: сквамелляриии не просто дают жильё разным видам муравьёв, эти разные виды нередко уживаются в одном и том же клубне. Муравьи не слишком дружелюбны друг к другу, и по идее не должны были бы уживаться вместе в пределах одной жилплощади. Оказалось, что пространство внутри сквамеллярии организовано так, чтобы муравьи разных видов занимали как бы отдельные квартиры, вообще не пересекаясь друг с другом. Не все ходы и камеры в клубне соединены со всеми, и муравьи могут выбрать себе какой-то сектор и бегать по нему буквально через стенку от другого вида, никак с ним не встречаясь; и даже выходы из каждого гнезда будут свои. То есть клубень сквамеллярии для муравьёв представляет собой разделённый на несколько частей дом с отдельным входом (или входами) для каждой части. На внутренние перегородки муравьи не покушаются – исследователи полагают, что они просто пропитаны веществами, которые муравьям не по вкусу. Математические модели говорят о том, что «многоквартирность» выгодна самой сквамеллярии – так она получает больше питательных веществ от муравьёв.
Молнии идут на пользу деревьям
А второе удивительное растение – это дерево Dipteryx oleifera из семейства Бобовых, растущее в тропических лесах Южной и Центральной Америки. Исследователи, работавшие на острове Барро-Колорадо в Панаме, изучали влияние молний на деревья. Обычно деревья от молний горят и раскалываются – электричество нагревает воду, превращая её в пар, рвущийся наружу из растительных тканей. Дерево не обязательно гибнет, но уж точно ничего хорошего от удара молнии ему ждать не приходится. Но D. oleifera чувствовали себя лучше других: они благополучно переносили удары молний, теряя разве что небольшую долю листьев. Другим видам пришлось намного хуже: по сравнению с диптериксами их крона (ветви и листья) уменьшилась в 5,7 раз, а 64% деревьев вообще погибло в течение следующих двух лет.
Дерево D. oleifera, оплетённое лианами (слева), и оно же, спустя два года после удара молнии, почти полностью отделавшееся от лиан. (Фото: Evan Gora, Cary Institute of Ecosystem Studies)
При этом диптериксы не просто выжили, они полностью избавились от лиан. Тропические деревья от них весьма страдают: лианы часто разрастаются на них настолько сильно, что закрывают от света собственную листву опорного дерева; из-за агрессивного поведения лианы деревья начинают медленнее расти и хуже размножаться. Грозы освобождали деревья D. oleifera от неприятного груза: после удара молнии лиановая «нагрузка» у диптериксов уменьшалась в среднем на 78%. Заодно погибали около девяти деревьев, которым не повезло расти рядом с диптериксами. Скорее всего, электричество между D. oleifera перетекало к их соседям либо по тем же лианам, либо по соприкасающимся ветвям, либо просто по воздуху. Тот, кто растёт рядом, может тебя перерасти и закрыть своей кроной солнечный свет; иными словами, молнии помогают диптериксам избавиться и от конкурентов тоже. Посмотрев «лесную» статистику за последние сорок лет, исследователи пришли к выводу, что если какое-нибудь дерево растёт рядом D. oleifera, вероятность его преждевременной гибели повышается на 48%. Не факт, что эти проценты дают только молнии, но они явно вносят свой вклад.
Диптериксы, вырастая до 55 м, оказываются примерно на 4 м выше своих соседей и несут более широкую крону. То есть они ещё как бы стараются привлечь молнию на себя – во всяком случае, вероятность поймать молнию у диптериксов на 68% выше, чем у соседних деревьев. В среднем удары молний по ним случаются каждые 56 лет. Избавление от лиан и конкурентов должно повышать число потомков у D. oleifera в 14 раз, при этом диптериксы могут жить сотни лет, возможно, что даже до тысячи, и возникает вопрос, как им удаётся выдерживать периодические удары молнией. Предыдущие исследования показали, что D. oleifera отличаются больше электропроводностью, а большая электропроводность означает, что при пропускании тока по тканям дерева выделяется меньше тепла – значит, дерево с меньшей вероятностью будет гореть и раскалываться. Говорят, что есть и другие деревья, по которым молнии бьют чаще, чем по остальным, но действительно ли оно так и извлекают ли они для себя пользу из этого, подобно D. oleifera, без специальных исследований сказать трудно.
Неизвестное дно
Последний пункт в нашем дайджесте – это фантастические твари, о которых мы пока ещё ничего не знаем. В мае прошлого года в Science Advances вышла статья, в которой говорилось, что глубоководное дно изучено на 0,0006–0,001%. Исследователи проанализировали около 44 тыс. записей, сделанных с 1958 г. во время погружений к глубоководному дну, то есть глубже 200 м. Это были и подводные аппараты с людьми внутри, и аппараты на удалённом управлении, и автономные аппараты, и др. Учитывали отдельно путь и отдельно время, которое аппарат или камера провели на дне. И вот, в зависимости от того, как считать изученную поверхность, получились вышеприведённые проценты, которые равны примерно десятой части Бельгии. При этом исследователи уточняют, что анализировали только общедоступные записи. Компании, добывающие с морского дна нефть и газ, или телекоммуникационные компании, которым тоже приходится спускаться к океанскому дну, скорее всего, тоже имеют соответствующие видео, но доступ к ним мало у кого есть. Учитывая, сколь причудливы бывают глубоководные организмы, нам предстоит ещё не раз им удивиться. Если, конечно, неизвестное глубоководное дно продолжат изучать – всё-таки это не слишком простое занятие.
(Есть фантастические твари, о которых мы ни слова не сказали – это котики. Но о котиках мы поговорим в другой раз.)