Свои правила. Большое интервью Олега Липовецкого
Худрук «Шалома» Олег Липовецкий за четыре года превратил еврейский театр в одно из самых модных мест Москвы. Пока зрители охотятся за билетами на его моноспектакль «Жирная Люба», сам режиссер снова готовится выйти на сцену в главной премьере сезона — спектакле «Лир» в постановке Яны Туминой.
За четыре с половиной года руководства «Шаломом» вы сумели превратить забытый всеми театр в одно из самых успешных, популярных и модных мест в Москве. Открыли сцену на Варшавке, которая девять лет была на ремонте, полностью переоборудовали еще две сцены на Новослободской, выпускаете много премьер, билеты разлетаются моментально. Откройте секрет, как это удается?
Надо разделить успех всего коллектива с личным. Главная причина успеха руководителя — как мне кажется, умение разбираться в людях, собирать команду. Почти в каждом интервью, когда спрашивают, какая у меня цель, я отвечаю, что у меня нет цели. Есть миссия и есть путь — как у самурая, и этот путь я прохожу вместе с командой. А секрет нашего общего успеха в том, что мы сохраняем, смею надеяться, студийный дух. Вся команда в «Шаломе» — это единомышленники. Нас объединяют общие взгляды и принципы. И сохранение принципов сопряжено, конечно, с трудовыми буднями. Руководитель обязан проявлять принципиальность, которая у меня иногда стремится к перфекционизму — не знаю уж, плюс это или минус. Вершина театрального айсберга — это спектакль. Но к качеству спектакля ведет в театре всё, от дисциплины до чистоты. Правда же, у нас очень чисто в театре?
Правда.
А вы заметили, что репетиции всегда начинаются вовремя? И заканчиваются тоже… Сотрудники приходят без опозданий. Для меня отношение к рабочему и личному времени коллег — это взаимное уважение.
И как вам удается выстроить такую дисциплину?
Это тоже путь. Во-первых, нужно донести до всех плюсы такой работы. Это бывает сложно и какое-то время может вызывать отторжение. И конечно, если сотрудник нарушает правила, должны быть последствия, а это болезненно. Но потом, когда человек ловит волну и понимает, что классно работать в чистом красивом театре и очень удобно, когда точно знаешь, во сколько начинается и заканчивается работа, всё меняется. У меня почти со всеми очень хорошие отношения. За редким исключением. Я знаю каждого сотрудника театра, начиная с уборщицы и капельдинера. С каждым разговариваю, когда принимаю на работу.
И за каждым потом следите?
Не слежу, а наблюдаю за развитием. Надо сказать еще о трех правилах, которые неукоснительно выполняются. В театре не должно быть воровства, интриг и пьянства. Если я узнаю, что какое-то из этих правил нарушается, то с нарушителями прощаюсь тут же. Ну один раз могу дать шанс на исправление, но второго — никогда.
В одном из прошлых интервью «Снобу» вы сказали, что не так много литературного материала подходит «Шалому». Что вы имели в виду? Что никогда не может быть поставлено в еврейском театре?
На самом деле в искусстве вообще нельзя говорить «нет». Другое дело, что есть темы и авторы, которые с избытком представлены в других театрах, но совсем не подходят «Шалому». Скажем, Островский. Я пока не представляю себе его пьесы в нашем репертуаре, с его особым колоритом и купеческой русской жизнью. Наверное, нам не стоит трогать Чехова, хотя это более широкий автор, разомкнутый, так скажем. Как мне кажется, миссия «Шалома» и еврейская культура в целом очень связаны с этим состоянием разомкнутости. Даже если мы беремся за какой-то документальный материал, всегда стараемся сделать тему шире, объемнее, философски подходить к тому, что происходит на сцене.
Ну и элемент моего вкуса присутствует, конечно. Есть художественный руководитель театра, а есть, допустим, дирижер оркестра. Спроси у дирижера, почему у тебя вот это так звучит? Он скажет: «Я так чувствую». И я какие-то свои решения объяснить не могу. Два автора пишут примерно на одни и те же темы, но один из них нам подходит, а другой — нет.
В репертуаре «Шалома» много спектаклей для детской и подростковой аудитории. Недавно состоялась премьера спектакля «Мох. История одного пса» в постановке Екатерины Корабельник. На какие темы вам кажется важным сейчас говорить с юной аудиторией?
Юная аудитория — такие же люди, как мы с вами. Это просто юные взрослые. Сами же взрослые — большие дети. Поэтому темы одни и те же. Меняется только форма подачи. Эти темы давно нами сформулированы: театр «Шалом» говорит о толерантности, неприятии насилия, способности оставаться собой в самых тяжелых условиях, необходимости любви, жить ради родных людей.
В том же интервью «Снобу» вы жаловались, что при трех площадках у вас не такая большая труппа. Это было год назад, ситуация изменилась?
Мы подросли на десять человек. Но этого все равно мало, сейчас в труппе 40 человек.
Я знаю, что вы девять спектаклей перенесли с Варшавки на Новослободскую. Как вам удается распределять артистов?
Это очень сложная логистика. При планировании репертуара в моем кабинете собираются 12 человек. Мы два-три часа обсуждаем план на один месяц. Артисты заняты во многих спектаклях и репетициях, и нужно, чтобы они по времени и загрузке расходились. Многие артисты расстраивались, что не заняты в премьере «Последние» по Горькому, а я специально набирал для этого спектакля новых актеров, чтобы параллельно можно было что-то другое играть. Есть постановки, параллельно с которыми почти ничего не может идти, где очень много актеров занято. Такие «блокбастеры», скажем, как «Люблинский штукарь», «Лисистрата». Как-то мы справляемся, хотя бывает, что у актера с утра спектакль на Новослободской, а вечером — на Варшавке. И наоборот.
Вы сказали, что труппа стала больше на десять человек. Как вы артистов находите?
Я очень люблю молодых артистов, я от них заряжаюсь, сам становлюсь моложе, больше понимаю про нынешний день. Смеюсь вместе с ними над собой. Бывает, какую-то реплику кину, а они мне объясняют, что сейчас так уже не говорят. Как я нахожу артистов? В прошлом году, например, с марта по июнь отсмотрел 500 человек, в день бывало по 20 показов — застрелиться! Взяли десять человек. К счастью, я редко ошибаюсь в выборе, но и у меня случаются осечки.
В премьере «Лир» в постановке Яны Туминой, где вы играете главную роль, будут новые артисты?
Распределение было чуть раньше, чем мы набрали новых артистов, но, конечно, все равно кто-то попал — в хорошем смысле этого слова.
Это вторая работа Яны Туминой в «Шаломе», до этого она поставила «Люблинского штукаря» по роману Исаака Башевиса-Зингера.
Это и моя вторая работа как актера в «Шаломе». Я сейчас играю только моноспектакль «Жирная Люба».
Вы во многих интервью рассказываете, что в юности считали себя плохим артистом и потому ушли в режиссуру. Но опыт «Жирной Любы» — одного из главных хитов «Шалома», на который невозможно достать билеты, — говорит об обратном.
Это счастье, что зритель не видел меня раньше, когда я был плохим артистом. Наверное, мне нужно было время, чтобы вырасти, пройти какой-то путь, а может, дело в возрасте. Я видел много таких примеров, когда в юности артист был никакой — и вдруг чудесное преображение. Человеку уже 58 лет, и он наконец заиграл.
А какой у вас был перерыв?
Я ушел из театра в Петрозаводске, когда мне было лет 30. А «Люба» появилась, когда мне было 48. Получается, перерыв — 18 лет. За это время как артист я участвовал только в читках, которые сам же и делал. Хотя на самом деле я играю все эти годы. Когда смотрю свои спектакли, я «играю» за каждого артиста, всё за него проговариваю. Если что-то идет не так, так хочу помочь! Вы бы видели, как я корчусь, если что-то не задается, и в итоге выхожу совершенно измотанный, как будто после тренировки.
Нечто похожее я видела у Константина Аркадьевича Райкина.
У меня работают трое выпускников его школы: Алина Исхакова, Лиза Потапова, Коля Балацкий. У нас с Райкиным общая театральная «природа», и его выпускники тоже говорят, что мы похожи. Меня это радует. Это человек и артист, к которому я отношусь с огромным уважением. У нас прекрасные отношения.
Вернемся к спектаклю «Лир». Как я поняла, в нем будут некие отсылки к знаменитому «Королю Лиру», где главную роль играл Соломон Михоэлс. И вы в одном интервью говорите, что во время репетиций возникают ситуации, когда вы не понимаете, кто в данный момент — король Лир, худрук, руководитель…
Да, от таких внезапных переплетений, когда забываешь, кто перед тобой — персонаж пьесы, твой партнер, актер, человек, возникает дополнительный объем. Мне кажется, эта пьеса не могла обойтись без такого рода «смешений». Потому что с момента моего прихода в этот театр начались переплетения моей личной истории с историей Московского государственного еврейского театра (ГОСЕТ). Когда я получил предложение возглавить «Шалом», начал с изучения его истории. И был потрясен тем, что в какой-то момент, по какой-то причине ГОСЕТ перестали связывать с «Шаломом», который является его прямым наследником. История ГОСЕТа не прерывалась с момента его основания, только на те 15 лет, когда он был закрыт в 1949 году. А потом артисты бывшего ГОСЕТа основали Московский еврейский драматический ансамбль (МЕДА), и первое, что стали играть, — восстановленные спектакли Михоэлса. Из МЕДА вышел еврейский театр-студия, который и стал впоследствии «Шаломом». Поэтому преемственность всегда сохранялась, и даже сейчас у нас в труппе есть актер Геннадий Абрамов, который начинал свой путь в еврейском ансамбле.
Вы чувствуете эту особенную связь со своими предшественниками?
Я всегда гордился тем, что я еврей. Но глубоко в историю еврейского театра не был погружен. Я все-таки существовал в парадигме европейского театра. И только когда пришел в «Шалом», стал всё подробно и глубоко изучать. Личность Михоэлса и его общественная деятельность произвели на меня огромное впечатление. Считаю, что это очень важная фигура для театра, но о Михоэлсе незаслуженно мало говорят и почему-то не преподают его методику в театральных вузах. Когда я читал его труды, поражался, сколько общего у нас в плане работы с актерами. В моих спектаклях нет четвертой стены, это театр прямого общения, даже когда актер стоит спиной к зрителю. А Михоэлс, например, в своей книге пишет, что актер должен видеть каждого человека в зале и уметь управлять вниманием зрителей. Фантастика, ведь я тоже так думаю. Или я все время актерам говорю: «Если у вас аморфное, вялое тело на сцене, если у вас висят руки, значит, вы ничего не хотите». Настаиваю на выразительном жесте, действие должно быть выражено в теле. А у Михоэлса написано: «действие живет на кончиках пальцев». Так точно и так красиво сказано.
И вы будете вслед за ним играть Лира?
Сам в шоке. Пока не знаю, что получится у нас, мы репетируем каждый день, премьера в начале апреля. Но мне судьба как будто все время подкидывает встречи с Соломоном Михайловичем. Я тоже, кстати, Михайлович. Расскажу еще об одном факте, который меня поразил. В книге дочери Михоэлса Натальи Вовси «Мой отец Соломон Михоэлс» я прочел, что Соломон очень любил свой день рождения, и родные всегда дарили ему цветы на 17 марта. И у меня день рождения 17 марта! Как так?
Везде сказано, что у него день рождения 16 марта, а дочь пишет, что 17-го…
Не знаю, почему возникло такое расхождение, мне все равно. Узнав об этом, я был ошеломлен и буду считать, что мы родились в один день. Я читаю работы Михоэлса, восхищаюсь и плачу. Восхищаюсь тем, что он сделал для театра и страны. С ужасом думаю о том, как его убили. Тексты Михоэлса — это его мысли, он сам. Это так здорово, что я могу через тексты вступать с ним в диалог.
Как и когда возникла идея включить в репертуар «Шалома» шекспировского «Короля Лира»?
В начале моего руководства главная цель была — показать, что еврейский театр жив и современен. Когда этот вопрос был решен и зрители поняли, что в «Шаломе» идут спектакли высокого уровня и многие — на еврейские темы, возникла необходимость в большой форме и классической литературе. Так появились Исаак Башевис-Зингер, Лессинг (спектакль Петра Шерешевского «Натан Мудрый») и идея поставить «Короля Лира». Чтобы сыграть Лира самому — такое мне поначалу в голову не приходило. Но в какой-то момент я осознал, что меня волнуют вопросы, которые можно «обсудить» через эту пьесу. Не только с собой, партнерами и зрителем, но и с Михоэлсом. Поговорить о человеке, который выполняет миссию, выстраивает взаимоотношения с подчиненными, с семьей, с дочерьми. Я понимал, насколько важным и значимым будет этот проект для театра. И понимал, что это не должен быть еще один пересказ Шекспира. И вот мы решились. Важно, что это не просто оммаж Михоэлсу (и, наверное, его лучшей роли), а диалог с ним. И со многими другими режиссерами, когда-либо ставившими «Лира». Это одна из самых непонятных и загадочных пьес мирового репертуара. За всю историю ее постановок она, кажется, стала еще запутаннее. Для подобного спектакля нужен был режиссер (слегка сумасшедший), способный «взорвать» весь этот груз и превратить в «новый космос». Когда я увидел, что сотворила Яна Тумина с «Люблинским штукарем», решил, что это она.
В прошлом году вы проводили лабораторию по текстам Танаха, в этом году — лабораторию пуримшпиля. Будет ли еще одна?
Да, наши лаборатории ищут новые имена почти во всех театральных специальностях: под прицелом и драматурги, и режиссеры, и художники, и актеры. И я имею возможность присмотреться к ним, познакомиться поближе, взять кого-то в работу. У Саши Золотовицкого, к примеру, уже два спектакля в «Шаломе» — «Добрый властитель Быков» и «Голиаф». К тому же лаборатория — один из способов исследовать новые тексты и находить материалы для работы. Наконец, это отличный тренинг для артистов, в которых я открываю иные грани. Новая лаборатория, конечно, будет, потому что это очень мощный стимул для театра. Над темой я пока думаю. Нельзя в этой связи не упомянуть Олега Лоевского. Именно он внес огромный вклад в развитие лабораторного движения в России и принимает живое, деятельное участие в наших лабораториях и в жизни театра в целом. Поставить спектакль «Красная книга» придумал именно Лоевский. В следующем сезоне Дмитрий Егоров будет ставить «Праведников» по мемориальным документам Центра холокоста в Иерусалиме — это тоже идея Олега Семеновича.
Вы недавно обнародовали планы на следующий сезон — очень насыщенный. Там и «Магда» Майкла Ардитти, постановку осуществит Евгений Корняг, и «Гетто» Иешуа Соболя в постановке Владимира Киммельмана. А я хотела спросить о летних гастролях в Израиль. В каких городах вы будете и что туда везете?
Будем надеяться, ничего не сорвется. Мы едем на фестиваль Jaffa Fest в июне, везем «Натана Мудрого» и «Жирную Любу». В апреле «Натана» сыграем последний раз в Москве в этом сезоне, потому что декорации там большие, их мы в Израиль отправляем морем. Так что, надеюсь, к октябрю они обратно в Москву приплывут.
Есть роль или спектакль, о которых вы мечтаете?
Заветную роль я сейчас репетирую. Хочу научиться распределять время, чтобы всё успевать. Вот у меня начата книга, но на нее надо тратить по несколько часов в день, а где их взять? А вообще мечтаю только об одном, как бы банально это ни звучало: о мире во всем мире.