Исторический парадокс позднего Советского Союза заключается в том, что государство, рожденное лозунгом «Вся власть Советам!», пришло к финалу, где подлинная власть принадлежала замкнутой касте, а Советы превратились в декорацию. Этот процесс отрыва партийно-бюрократической элиты от народа не был следствием случайных ошибок или чьей-либо злой воли. Это был закономерный, диалектически обусловленный результат внутренних противоречий, возникших в ходе строительства социализма в конкретно-исторических условиях. С точки зрения марксистской науки, речь идет о классическом случае, когда управленческая надстройка, первоначально созданная как инструмент диктатуры пролетариата для подавления сопротивления свергнутых классов и организации нового хозяйства, сама постепенно превращается в обособленную силу. Она начинает преследовать собственные корпоративные интересы, вступая в конфликт с базисом — общенародной собственностью на средства производства. Противоречие между общественным характером производства и номенклатурным характером присвоения властных полномочий и связанных с ними привилегий стало тем внутренним антагонизмом, который предопределил неспособность системы к обновлению и в итоге привел к ее гибели.
Истоки этого перерождения лежат в самой природе переходного периода. Диктатура пролетариата, по определению классиков, есть власть, осуществляемая рабочим классом для подавления буржуазии и строительства бесклассового общества. Однако в гигантской, преимущественно крестьянской стране, окруженной враждебным капиталистическим миром, эта власть не могла осуществляться непосредственно через постоянные собрания всех трудящихся. Она требовала профессионального аппарата, партии как авангарда и государства как организующей силы. Уже Ленин бичевал болезни этого аппарата — бюрократизм и чванство. Но после победы в Гражданской войне и особенно после сталинской модернизации, решавшей задачи выживания в индустриальную эпоху, аппарат неизбежно рос и усложнялся. Его функция управления подменяла его суть служения, а необходимые временные методы централизации застывали в догму. После Великой Отечественной войны, в обстановке триумфа и невиданного авторитета власти, эти тенденции получили новую питательную среду. Номенклатура, вынесшая на своих плечах невероятные испытания, все больше воспринимала себя не как временных уполномоченных народа, а как безусловных и пожизненных хозяев положения.
Качественный перелом произошел в послесталинский период. При Хрущеве были заложены ключевые гарантии неприкосновенности высшей элиты. Фактически культ личности, которого де-факто не было, заменился культом обезличенных, культом партаппарата, культом бюрократии. Запрет на сбор компромата и репрессии против членов Политбюро создал ту самую «зону безнаказанности», где ответственность перед народом заменялась ответственностью перед начальством и клановой солидарностью. При Брежневе система достигла полной кристаллизации. Геронтократия, где ключевые посты занимались пожизненно, а средний возраст руководства приближался к семидесяти годам, стала зримым воплощением отрыва от динамики жизни страны. Управленческая пирамида была охвачена страхом перед любыми изменениями, которые могли пошатнуть сложившееся равновесие интересов ведомств и региональных баронов. Партийные съезды превратились в тщательно отрепетированные ритуалы единогласия, где живая дискуссия была немыслима, а критика — равносильна политическому самоубийству. Так авангардная партия, призванная быть интеллектуальным штабом рабочего класса, стала административной корпорацией, главной добродетелью в которой была лояльность, а не компетентность.
Экономической основой этого процесса стал распад диалектической связи между планом и реальной жизнью. Плановая система, возникшая как орудие прорыва из аграрной отсталости, к 1970-м годам сама стала тормозом. Реформа Косыгина, задуманная для внедрения элементов хозрасчета, на практике лишь легализовала ведомственный эгоизм. Министерства боролись не за оптимальное развитие народного хозяйства, а за увеличение своего влияния и распределяемого ресурса. Директора предприятий разделились на два типа: немногочисленных «стахановцев», по-прежнему рвавшихся «выполнить и перевыполнить», и подавляющее большинство «хозяйственников», освоивших науку лавирования между планом, дефицитом и расположением начальства. Главным стало не производство реальных ценностей, а умение «выбить» фонды, «провести» выгодный показатель и отчитаться. В этих условиях сам принцип «от каждого — по способностям» выхолащивался. Инициатива и творческий труд становились невыгодными и даже опасными, а наверх пробивались не талантливые организаторы, а умелые аппаратчики. Отчуждение элиты от экономической практики стало полным: она управляла цифрами в отчетах, теряя понимание реальных процессов на фабриках и полях.
Идеологическая деградация стала и следствием, и катализатором этого отчуждения. Марксизм-ленинизм превратился в набор догм, заучиваемых для ритуальных отчетов. Теория, оторванная от практики, становилась мертвой схоластикой. Кадровая политика, ставившая во главу угла не теоретическую подготовку и принципиальность, а проверенную благонадежность и клановую принадлежность, привела к тому, что во главе идеологических учреждений вставали люди, глубоко равнодушные к идеям. Они охраняли букву учения, выхолащивая его революционный дух. Забвение диалектики, замененной на позитивистские схемы «равновесия» и «поступательного развития», лишило элиту главного инструмента — способности к трезвому, самокритичному анализу нарастающих противоречий.
Кульминацией и закономерным итогом этого полувекового процесса стала перестройка. Горбачев и его окружение были плоть от плоти системы, продуктом карьерной логики, требовавшей не принципиальности, а умения лавировать. Их попытка реформировать систему сверху, не меняя ее коренных основ — власти номенклатуры, — была обречена. Запущенные процессы гласности и экономических экспериментов мгновенно вышли из-под контроля, ибо общество, долгие годы пребывавшее в состоянии пассивного отчуждения от власти, не желало больше доверять никаким верхам. Референдум 1991 года, где абсолютное большинство высказалось за сохранение Союза, с страшной ясностью показал всю глубину пропасти. Номенклатура, быстро сориентировавшись, предпочла обменять власть на собственность, легализовав свое привилегированное положение в форме капитала. Это был не заговор, а стихийный, но закономерный процесс классового перерождения.
Крах СССР — это не поражение социализма как идеи, а поражение конкретной, исторически сложившейся формы его реализации, которая изжила себя. Это крах государства, где произошло перерождение управленческой надстройки, превратившейся из слуги общества в паразитическую касту, чуждую интересам базиса. Любая власть, замыкающаяся в круге привилегий и подменяющая живой диалог с народом бюрократическим ритуалом, несет в себе семена собственной гибели. Диктатура пролетариата может оставаться диктатурой пролетариата только при условии постоянного контроля снизу, постоянной ротации кадров и непримиримой борьбы с любыми ростками бюрократизма и сословности. Без этого она вырождается в свою противоположность — в диктатуру над пролетариатом, какой бы социалистической риторикой она ни прикрывалась.
Подписывайтесь на наш журнал, ставьте лайки, комментируйте, читайте другие наши материалы. А также можете связаться с нашей редакцией через Телеграм-бот - https://t.me/foton_editorial_bot
Также рекомендуем переходить на наш сайт, где более подробно изложены наши теоретические воззрения - https://tukaton.ru
https://dzen.ru/a/aV50ZC4rShKLYpfQ