Елизавета Лихачёва — о церковной архитектуре
«Сноб» продолжает серию интервью о московской архитектуре с архитектурным экспертом издания Елизаветой Лихачёвой. В шестом материале серии автор «Сноба» Егор Спесивцев поговорил с ней о том, как богословие влияет на развитие церковной архитектуры, почему строить храмы должны верующие люди, что не так с Храмом Вооруженных Сил РФ (вспомнили его исторических «родственников»!) — и к каким современным храмам следовало бы присмотреться (вы ни за что не угадаете).
Советские архитекторы едва ли умели строить церкви, но в начале 1990-х такой запрос возник: на какие «старые» храмы они оглядывались, строя новые?
Расскажу о том, чего уже никто не помнит.
В 1988-м году проходил огромный конкурс на храм, который должен был быть построен к тысячелетию Крещения Руси. Выиграл его архитектор Полянский, автор музейного комплекса на Поклонной горе. Он спроектировал чудовищный по архитектуре храм, по своей сути похожий на плохо сделанный Храм Христа Спасителя, только если ХХС строили с реминисценциями на московское зодчество и Византию, то здесь отсылка была к владимиро-суздальскому зодчеству. Он был просто гигантский: хорошо это помню, потому что занималась тогда в детской студии на 3-й Фрунзенской улице у Галины Алексеевны Рождественской, и она активно с нашими родителями обсуждала, какой это будет ужас: тогда его планировали строить сначала на месте ХХС, потом на Воробьёвых горах — в общем, набор мест тот же, что и всегда. И вот это несбывшееся чудовище Полянского, мне кажется, во многом определило все основные проблемы современного храмового строительства. Не в том смысле, что это вина Полянского: просто после победы этого проекта наметилась тенденция.
Что это за тенденция?
Для нас сегодня религия, христианство в основном, — это такое средневековье, причём часто даже для верующих людей. Это не «современная» вера: почти сто лет безбожия привели к тому, что естественной её эволюции не произошло. Она заморозилась на уровне конца XIX века и Константина Победоносцева. Отсюда мода на народность, псевдорусский стиль и обращения к средневековью, которые нравились Александру III: везде, кроме храмового строительства, это давно прошло, а здесь осталось, потому что церкви на протяжении почти века не строились вовсе. Когда советские архитекторы начали проектировать храмы, они обращались не к каким-то модернистским, современным формам церковного строительства, а ко всё той же архитектуре XIX века, но с упором на ещё большую средневековость. Потому что «традиции», «скрепы» — в общем, всё, с чем православие ассоциируется сейчас.
Есть и ещё одна проблема: большинство архитекторов, которые проектируют храмы (большинство, я подчёркиваю, не все), сами в Бога не верят. Ну, или верят, но в какого-то другого. Они работают как приглашённые архитекторы. Лично я убеждена, что если ты пишешь икону, строишь храм, то есть работаешь в культовой архитектуре, ты должен искренне верить в Бога, как это делает, например, Марио Ботта. У него даже специальная выставка есть, «Spazio Sacro», то есть «Священное пространство». Он построил много храмов, и в каждом из них видна именно его трактовка этой веры. И это правильно, потому что любое религиозное искусство — по сути богословие. У нас чаще бывает так, что строится церковь, а рядом с ней появляется много офисов и всего такого, что эту церковь позволяет содержать: но так нельзя строить храмы.
Вам какие-нибудь из этих церквей нравятся?
По архитектуре (а мы говорим именно о ней) — я не видела в России ни одного достойного храма, построенного за последние 30 лет. А повидала я их прилично. Единственным исключением, пожалуй, я бы назвала лютеранский (или католический? Важно, что «западный») храм в Пскове, построенный в 1990-е годы. Вот они смогли себе позволить не построить средневековье, а как-то по-своему выразить веру в Бога. Среди православных храмов я, к сожалению, не могу вспомнить ни одного примера, и это тревожная для меня тенденция, потому что современная православная архитектура не предлагает вообще никакой трактовки, никакого понимания Христа.
Почему за прошедшие 35 лет мы не подтырили церковную архитектуру с Запада? Или она не соответствует каким-то православным критериям?
Для среднего русского человека церковь относится к ряду учреждений, обладающих довольно жёсткой атрибутикой. Если церковь этой атрибутикой не обладает, то это не церковь, и ходить туда не надо. Все эти атрибуты вы и без меня знаете: должны быть купола, должны быть кресты, должен быть иконостас. В модернистском храме, например, ничего этого может не быть. И вот что интересно: я была в Архангельске, и там один батюшка служит в избе, то есть изба превращена в церковь, потому что другого места для проведения служб не нашлось, храм тогда ещё не построили. И это куда более глубокая приходская жизнь, но по формальному признаку она такой не кажется: «Где купола?» По-хорошему архитектура должна расти изнутри веры.
Как этот «рост» произошёл на Западе?
Они ушли в модернизм. И мы тоже могли, но не успели: когда сегодня смотришь некоторые проекты Щусева, которые он предлагал в 1916 году, это уже чистый авангард. Абсолютно модернистские церкви. Просто это не было построено. Но у нас был этот путь, было это направление. Чтобы менять храмовую архитектуру, необходимо предлагать новые версии: сама вера должна развиваться. Наша вера сегодня значительно отличается от того, как люди верили в I–II веке. Или в XI-м. Просто в архитектуре это никак не отражено, хотя христианство предполагает такие изменения. Я не устану говорить, что это одна из самых совершенных религиозных систем на Земле: она так долго живёт в том числе потому, что всё время меняется — и при этом остаётся христианством. Из-за того, что современной его трактовки у нас нет, люди, которые сегодня ходят в церковь, оказываются предельно консервативны.
За пределами России есть примеры модернистских православных храмов?
Наверняка есть, но мне трудно сказать навскидку. Проблема с православием в том, что самая крупная православная страна мира — это Россия, и её отношения с христианством оборвались почти на сто лет. Логично, что после такого вернулись мы ровно в ту точку, в которой наши отношения с православием закончились в 1918 году. Не хорошо и не плохо, но это историческая данность, которую нужно иметь в виду. Глубокая, общинная церковная жизнь только-только начинает налаживаться. Поэтому об изменениях в храмовой архитектуре ещё просто очень рано говорить: с чего бы ей меняться? И готика, и романика, и все остальные направления церковной архитектуры возникали только тогда, когда происходили радикальные изменения в богословии.
Приведите пример.
В I веке жил такой важный для западноевропейской истории человек по имени Дионисий Ареопагит. Он стал христианином после проповеди апостола Павла в Афинах, а потом понёс веру Христову на север, пока не дошёл до античной Лютеции (сейчас на этом месте находится Париж), где был благополучно казнён. На месте его казни возник собор, постепенно выросло достаточно большое аббатство. В французской христианской традиции Дионисий Ареопагит известен как Святой Дени, то есть Сен-Дени (отсюда название готической базилики и города, где она находится). Для французской короны это место было очень важно: там находится королевский некрополь, и Сен-Дени, соответственно, являлся покровителем правящего дома. Иронично, что последний французский король был казнён так же, как Сен-Дени.
Но это только начало истории: на рубеже VIII–IX веков по Европе начали ходить тексты, которые приписывались святому Дионисию Ареопагиту, хотя написал их явно не он: там упоминаются события и вещи, которые человек, живущий в I веке, просто не мог знать. Тексты эти довольно сложные, «зубодробительные»: кроме прочего, их автор рассуждает о том, что есть Господь, в чём он выражается — и приходит к логичному выводу, что Господь есть свет. Первая готическая базилика Европы и конкретно Франции, то есть собор Святого Дионисия, которую строит аббат Сугерий, не была бы построена в таком виде, если бы не эти тексты. Основываясь на них, судя по всему, и начинает формироваться представление о готике: отсюда попытка имитировать Фаворский, то есть Божественный свет. Я огрубляю, но смысл в этом.
Поищите фотографии света в константинопольском соборе Святой Софии, сделанные на Гарвардской экспедиции в 1939 году: они на хоры поставили фотоаппарат на длинной вытяжке, чтобы посмотреть, как солнце по храму ходит. Здесь уже не только свет: византийцы могли себе позволить собор «залить» золотом. Почему золотом? Потому что это светофильтр. Вот примерно такого же эффекта хотел добиться Сугерий. Так у нас появилась готика. Для чего освобождались стены романских храмов? Для витража. А что такое витраж?
Тоже светофильтр.
И вот вам, пожалуйста, конкретная богословская идея, положенная в основу новой архитектуры. Есть и другой пример: эпоха Возрождения, когда на смену готическим храмам приходит идея храма центрического. К концу позднего средневековья представление о Господе не просто как о создателе Вселенной, а как о великом архитекторе — уже достаточно распространённая история. Она встречается в рукописях, где Господь изображён с угольником или циркулем. То есть Господь — великий архитектор, Создатель. А что является его величайшим созданием?
Наверное, человек.
Но архитектура готических храмов для восприятия человека не приспособлена. Она направлена, прежде всего, на подавление, чтобы вызвать чувство восхищения величием Господа. Храмы эпохи Возрождения, особенно центрические, — это фактически модель мироздания, где в центре у нас купол, который символизирует представление о небесном своде, и весь храм вокруг него закручивается. И собор Святого Петра, который проектирует Браманте, это в основе своей центрический храм. Микеланджело в конечном итоге тоже возвращается к центрическому плану, потому что храм воспринимается как образ мироздания, а земля, как известно, круглая. В байку про трёх слонов уже тогда верили только совсем дремучие люди.
Как сложился характерный вид православной церкви? Понятно, что их есть много разных, но что именно мы заимствовали у Византии?
Первоначально к нам приехал так называемый второй византийский период, «Комниновский Ренессанс»: когда после иконоборчества и изобразительного кризиса император Алексей I Комнин возрождает величие византийской веры. К этому моменту сложилась уже крестово-купольная конструкция, но идея сложного пространства храма у византийцев сохранилась. Причём храмы среднего византийского периода устроены гораздо сложнее, чем храмы раннего византийского периода, и это легко доказать.
Сравните Софию Киевскую и Софию Константинопольскую. Посвящены вроде бы одному и тому же, но устройство первой значительно сложнее. К сожалению, никто никогда не проводил в киевской Софии съёмки такого же плана, как в Константинополе, поэтому посмотреть, как там солнце ходит по храму, невозможно. Но я могу сказать, как оно ходит, например, в Новгороде: это уже не тёмное, а светлое храмовое пространство — с поправкой на наш климат. У нас всё-таки не Средиземноморье, света значительно меньше. Дальше домонгольское владимиро-суздальское зодчество окончательно укоренило традицию крестово-купольного храма: именно такие храмы сегодня чаще всего вспоминают, когда кто-то говорит «русская церковь», и к ним же бесконечно «обращаются».
Приятным исключением из этого стало русское узорочье, все эти прекрасные маленькие храмы первой половины XVII века, но и это всё наткнулось на реформы патриарха Никона: шатровые храмы были запрещены, а куполов теперь должно было быть обязательно пять. В результате появилась куча разных смешных инвариаций, когда, например, строится храм с одним куполом, а остальные на «пеньках» стоят вокруг, потому что формально так надо. Таких примеров очень много, особенно в Ярославле, в Ростове, на севере. В Москве их тоже хватает — вспомните церковь Рождества Богородицы на Дмитровке. Надо вам пять куполов? «Шлёпнем» пять куполов. Церковные власти хотели всех привести обратно к Византии, но не привели, потому что всё равно проступают светские барочные вкусы, Покрова в Филях…
И вот уже Пётр.
И всё: мы встали в ногу с Западной Европой, появилось настоящее барокко, потом классицизм. Всё это продолжалось до второй половины XIX века, пока везде (а совсем не только в России) не возникла мода на «своё»: на Средневековье, на поиск какой-то истинности. Французы искали «французскость», мы — «русскость». И если вы посмотрите на то, что строилось при Александре III, это чаще всего было обращение к русскому узорочеству, к маленьким барочным историям XVII века. Но при этом всё равно был Щусев, условно, который проектировал в более «старом» стиле. А потом всё прервалось.
Сейчас вообще можно «навязать» какой-то другой стиль?
В нашей стране сложилось странно: мы зависли между Святейшим Синодом и Священным Синодом. С одной стороны, церковь отделена от государства, государство церковью не управляет. С другой — ну, скажите мне, что государство никак на православие не реагирует, посмеёмся. На выходе получилось так, что когда мы вернулись к строительству храмов, их заказчиком стали не общины, а само государство. Точнее, сначала Москва: 100 храмов, потом их стало 300, потом 600. Платит за это муниципальный бюджет, а проектируют какие-то неизвестные люди. Это в буквальном смысле слова типовые храмы: «в каждом спальном районе должна появиться православная церковь» — логика именно такая. И поскольку архитектура спальных районов сейчас, мягко говоря, оставляет желать лучшего (если не сказать покрепче), то почему там должна быть какая-то другая храмовая архитектура?
Я полагаю, что это могло бы получиться, если бы в мэрии нашёлся смелый человек, который бы сказал: «Давайте возьмём, скажем, Коммунарку и построим там не вот то же самое с куполами, как везде, а что-то принципиально другое» — это наверняка бы нашло отзыв у церкви. Им ведь тоже нужно говорить с молодёжью. Та архитектура, которая есть сейчас, позволяет им разговаривать с людьми, которым хорошо за 70. Я была бы только рада, если бы Никита Сергеевич Михалков жил ещё тысячу лет, но боюсь, что это пока невозможно. И церковно-богословской традиции у нас пока нет.
Храм Вооруженных Сил — экспериментальный проект? Я читал, что стилистически это «ар-деко на основе Византии», но звучит сомнительно.
Как архитектура это чушь. Я там была, и первая реакция, которая у меня возникла: «Я не в мире православной церкви». Может быть, в мире Толкина — или славянского фэнтези. Эребор, царство гномов. Поймите правильно: я никого не хочу оскорбить, ради Бога. Мы говорим только об архитектуре. И архитектурно первый этаж Храма ВС РФ — это турецкий хаммам. При этом смотрите, какая штука: буквально те же самые люди построили в городе Белграде большой собор, который там в своё время тоже взорвали коммунисты, — и от него совсем другое ощущение. Потому что люди, которые в Белграде строили храм, в Бога верят. А здесь, ну… Церковь в камуфляже.
Об этом храме есть фильм на телеканале «Звезда»: там много раз упоминают, что высота звонницы — 75 метров (как лет, прошедших с победы в Великой Отечественной войне до момента постройки), диаметр барабана главного купола — 19.45 метра, как год окончания Великой Отечественной войны. Такого рода «магия чисел», лобовой символизм — это обычное дело или тоже странно? Никого же не волнует, сколько наружных колонн в Казанском соборе. А их 96.
Эти вещи (сколько метров барабан купола, сколько там использовалось гвоздей) ещё и достаточно трудно проверить. Я человек не воцерковлённый, поэтому мне сложно сказать, в какой степени такой символизм оправдан в православной архитектуре. Мне кажется, что это немножко попахивает язычеством, но это моё личное ощущение.
Портретное изображение главы государства в церкви — нормально?
Справедливости ради, портретного изображения Владимира Путина в Алабино нет. Идея была, но в конечном итоге оно так и не появилось. Зато там есть портреты других, вполне себе исторических персонажей. Здесь нужно разделять, потому что, в принципе, изображение реальных людей в церкви — очень старая традиция: как донаторов, так и просто актуальных персонажей. Этим особенно итальянцы увлекались: вечно «красили» своих друзей и коллег, а недругов и неколлег помещали к чёрту в пекло.
В России немного по-другому эта традиция развивалась. Существует, например, «ктиторский портрет» — то есть портрет человека, пожертвовавшего значительную сумму в храм. При этом вы не вспомните ни одного древнерусского храма (то есть храма до XVII века), где в интерьер вписывались бы неиконописные изображения, иллюстрирующие посвящение храма. Более поздние примеры такого рода есть, но они исчезающе редки: их было, может, два. Даже в Храме Христа Спасителя, который посвящён военной победе 1812 года, нет изображения русского царя. Его лицо, может быть, где-то использовали, но как отдельный персонаж русский царь там не фигурирует. Так что это необычная история.
То, что мы с вами видим в Алабино, — микс очень разных традиций за авторством людей, которые, на мой взгляд, не очень хорошо понимают, что такое христианство в его православном варианте. Это не просто смесь французского с нижегородским, вопрос вообще не в личных вкусовых пристрастиях: просто самое главное чувство, которое испытывает человек, попадая в Храм Вооруженных Сил, — это недоумение.
Накрутить можно всё что угодно, потому что главным критерием у нас всегда остаётся «ну люди же ходят, людям нравится!». Однако практика показывает, что общественный вкус не может быть критерием качества. И здесь речь не только об архитектуре самого храма: он же не в чистом поле стоит, это часть огромного комплекса, куда можно приехать даже на пару дней. И в «зарницу» поиграть, и на технику посмотреть, и из полевой кухни поесть. А заодно и в храм сходить. Для большинства людей, которые туда приезжают, Храм Вооруженных Сил — не первый приоритет. Это история про «поглазеть», а не про паломничество. И к православию она отношения не имеет.
В истории России есть другие примеры «необычных» церквей?
Конечно. Самое очевидное — «Кулич и Пасха» Николая Александровича Львова. Есть и более изощрённые примеры, но это, в конце концов, дело донатора: как он в Бога верит и как хочет свою веру выразить. Есть Чесменская церковь Фельтена, повторённая в двух вариантах: её построили в честь победы русского флота в Чесменской бухте. Главенствующим стилем тогда была псевдоготика: «готику» здесь надо воспринимать в значении «древняя», а не в современном понимании; вот Фельтен и построил что-то среднее между Царицыным и Московским Кремлём. Я имею в виду по стилю, а не по расположению (смеётся).
В Коммунарке прямо сейчас строится храм в стиле «русская бионика».
Господи, ну какая же это бионика? Это очередное извращение на всю ту же тему: берётся Щусев и дальше с ним происходит всякое. По большому счёту в этом нет вообще ничего нового. Я могу сказать, что неплохой проект храма был у «Цимайло Ляшенко и Партнёры», но они его, к сожалению, так и не опубликовали. Вот он был по-настоящему модернистский, в смысле архитектуры вполне современный.
И его реально могли построить?
Почему нет? Я знаю человека, который у себя в усадьбе («на участке», но назовём вещи своими именами) построил классицистический храм в стиле первой половины XIX века. И никакого Средневековья.
Храм Георгия Победоносца на Поклонной горе — архитектурно удачный?
Мне кажется, что нет.
Витражное остекление не спасает?
Мёртвому припарка. Конечно, оговоримся: какие-то «новые» решения есть. Нельзя говорить, что вообще ничего нет. Но они не являются ни в коей мере мейнстримными. Стекло? Ну да, стекло, но всё то же самое. Бетон? Сейчас всё строят из бетона.
Тогда другой пример: храм Мат-Марьям на Дубровке. Понятно, что это не для «нас», а для Ассирийской церкви, но всё равно ведь необычно выглядит.
Мат-Марьям трудно назвать неожиданным: это повторение ближневосточной раннехристианской базилики. Ассирийская церковь поиграла с этим с большим удовольствием: ну, окей. Но это же в их архитектурной традиции. Это ровно так же, как если бы на Востоке (например, в Палестине или, не знаю, в Каире), посреди арабской архитектуры вдруг появилась русская средневековая церковь. Для них это выглядело бы, наверное, свежо. Для нас — всё то же самое. Региональные особенности.
Вокруг своего родного города я очень много видел «самопальных» по виду церквей: с какими-то пластиковыми элементами, напоминающими «капром».
Понятно, что архитектурные критерии здесь не вполне применимы, но такие церкви, по-моему, гораздо честнее, чем то, что построили в Алабино. Видно, что люди скинулись и построили, как сами понимали: «Я его слепила из того, что было». Но раз — и колончатый аркатурный поясок всё-таки сделали. И вот это как раз может стать важным этапом нашей внутренней эволюции, потому что здесь есть самобытность. Это не бесконечные типовые проекты, которые просто штампуют региональные власти, и не пафосная позолоченная хрень, которую строит крупный капитал.
Проект «храма-телебашни» в Екатеринбурге — интересный?
Надо смотреть на детали, но пока это всё-таки кунштюк. Мало же такое придумать: важно, чтобы архитектура была хорошо понятна большей части потенциальных или реальных прихожан. Понятна ли она здесь? Не уверена. Возможно, такие кунштюки могут привлечь дополнительных людей в церковь. Тогда это даже полезно.
После пожара в Нотр-Даме публиковали много разных проектов его реставрации: в одном из них в соборе предлагали сделать стеклянный потолок, но обошлось. Наступит ли в ближайшем будущем такой момент, когда исторические храмы правда начнут значительно перестраивать?
Я не думаю, что это возможно. Во-первых, есть законодательство по охране памятников. Во-вторых, я не думаю, что люди это воспримут. Помните, какую резкую реакцию вызвало это предложение Макрона сделать шпиль стеклянным? А ведь это Западная Европа, «образец просвещённости и прогрессивизма». Я не думаю, что это будет возможно. В старых храмах — точно нет. В новых — может быть, но…
…нескоро?
Сейчас невозможно это прогнозировать, потому что мир теперь развивается не линейно, а дискретно, и скачки его развития неравномерны. С одной стороны, у нас искусственный интеллект и будущее. С другой — на Ближнем Востоке воюют за ресурсы и торговые пути, как последние 400 лет. Одновременно и Средневековье, и XXI век. Так что со сроками не подскажу.